– Не уверена. Продолжайте, прошу вас.
– Но стоит только распознать тонкую эту сладость – и любое блюдо станет вам десертом. Рид – вкус карамели во всем.
Собственная бестолковость донимала меня все сильнее:
– Простите, Анбе, но я действительно не улавливаю. Хоть и очень стараюсь, – добавила я осторожно.
– Не огорчайтесь. Я тоже понял не сразу. – Не успела я вздохнуть с облегчением, как Анбе продолжил: – Вот вам шарада потруднее: как вы сами справедливо заметили, вам – и не вам одной – хочется любви. А она – не чувство. Вернее, не чувство человека к человеку.
Аэна не легче следующей. Отложим и это на потом, а пока надо просто выжать Анбе досуха:
– А что же?
Ответ дали не сразу. Анбе подбирал слово.
– Это – как дышать.
Блестящее дополнение к моему собранию головоломок. Мы помолчали. Спать не хотелось вовсе. Напротив – стоять бы здесь до самого рассвета, до первых птиц, и упиваться этим странным удовольствием – просто слушать, разговаривать и разрешать себе блаженное непонимание.
– Расскажите, медар, как вы попали в замок.
– О, это долгая история, Ирма. Как раз до Рассветной Песни.
– Вот и замечательно! В самом деле, не идти же спать на какие-то жалкие сто мигов, не так ли?
Мы оба понимали, что до рассвета мигов совсем не сто.
– Ну вы и лиса, маленькая меда. Ладно, постараюсь уложиться в ваши миги.
Анбе ненадолго исчез в воспоминаниях, а я слушала плеск агатовых капель в бочках под водостоками – смутную поступь ранней зимы по ею же наплаканной воде.
– Рос я довольно замкнутым ребенком. Нас у родителей было пятеро, я – младший. Род обеднел еще за пару поколений до меня, но отец не продавал ни пяди наших угодий. Во многом – из гордости, но более всего потому, что в наших лесах водилось несметное количество дичи. Все Л’Фадины слыли завзятыми охотниками…
Я немедленно вспомнила эту фамилию. Л’Фадины! Некогда – поставщики королевского стола!
– Про Л’Фадинов говорят, они рождаются в седле и с колчаном за плечами. Мои старшие сестры – ни дать ни взять эльфийские царицы: неукротимые, азартные, яростные охотницы. Обе вышли замуж с некоторым трудом, до того непросто было найти женихов им под стать. Сами знаете – кровь фернов за последние двести лет разжижилась до крайности. Особенно мужская. А мои сестрицы оценивали мужчин, как примеряются на базаре к молодым жеребцам. Не говоря уже об очень скромном приданом…
Сколько себя помню, старшие били дичь десятками голов за одну охоту. Псарня занимала половину дворовых служб, остальное – конюшни. В поместье обсуждали исключительно прыть только что купленных молодых гончих – или поголовье лосей и кабанов, или скорострельность новых арбалетов. Не могу сказать, что мне были противны эти разговоры. Нет. Они просто не вызывали во мне ровным счетом никакого интереса, и на семейных застольях я просиживал безъязыким истуканом. Иногда казалось – родня толком не помнит моего голоса. Но тем не менее родители и сестры меня по-своему любили, особенно мать, и, к моей вящей радости, почти не обращали на меня внимания. Вплоть до моей первой охоты.
Мы загоняли дикого кабана. То была парадная охота – палую листву с нами топтали лошади еще трех соседских семей, и отец вовсю красовался перед ними. Своими собаками, лошадьми, егерями, угодьями. И своими удалыми детьми.
Лесная удача благословляла наши ягдташи: походя забили с дюжину зайцев, и я уже не помню, сколько крупной птицы. И довольно бы, и хватит уже. Но отец, войдя в раж, был совершенно неуемен. Я знал, что лишь густые сумерки смогут остудить его пыл. Мне вдруг стало не по себе: я горячил свою лошадь и не уступал отцовой ни головы, и видел его налитые кровью глаза, его искаженное кровожадным азартом лицо. Мне казалось, что встречный ветер стирает с него все человеческое.
Мы преследовали зверя так долго, что он в конце концов выбился из сил. Егеря успели ранить его, и кабан уже давно метил кровью желтеющую траву. Довольно скоро мы прижали его к скалам. Кабан заметался. Еще два арбалетных болта застряли у него в шкуре. Мы подъехали совсем близко, и отец вдруг велел мне спешиться.
Я повиновался. Кабан бился в нескольких шагах от меня, капая розовой пеной с клыков. Я смотрел в его налитые бессильной яростью и ужасом глаза.
«Размозжи ему голову, сын», – приказал отец, и я понял, что он вздумал устроить мне фаэль д’акасс[22].
До того дня ни одно живое существо я не лишил жизни умышленно. И вот стоял теперь над этим страдающим телом, а вся охота ждала, чтобы младший Л’Фадин поступил как настоящий мужчина-охотник. На меня вдруг навалилась снеговая тишина. Время отняли у меня, увели землю из-под ног. Охотничий топорик не тянул руки, воздух остановился у губ, небо присело надо мной, замолчали босые деревья. Я видел только глаза моего кабана. Которого, по обычаю, мне предстоит освежевать самому. И я знал теперь, что брат Муцет врал мне, и Рид никого не оставил без души.