– Медар Лидан, меда Ирма, мое почтение. Теперь понятно, отчего занятия ваши продвигаются столь успешно.
Я резко очнулась. В ярко озаренном проеме двери чернел силуэт, который я бы узнала даже безлунной ночью.
– Вы, что ли, в цели меня хотите упрекнуть, медар Шальмо? – Голос Лидана звякнул металлически, но видала я этот металл – Лидан с Шальмо хлебом не корми, дай поиграть в ссору, которой никогда при мне не случалось. Но все же я поспешила за ширму – переодеться и попытаться избежать новой порции острот.
– Меда Ирма – сама ловкость, между прочим. Только посмотрите, какая красота! – После Сугэна лишь Лидан умел лить такой бальзам на мои раны. Осторожно и бережно Лидан поддел наш новорожденный кувшин лопаткой и обмакнул его в солнечную патоку, лившуюся из окна.
– Да, должен признать, кувшин и впрямь хорош. Но меня не обманешь: я видел, что драгоценная меда лепила его не сама.
– Какая разница? Мы были одно.
– В самом деле? – Судя по голосу, Шальмо был крайне настроен поддержать игру в потасовку.
– Уж поверьте мне.
– Хм, в таком случае, вероятно, вам, меда Ирма, нужно и дальше учить язык гончарного круга, а вамейнский отставить.
Я поспешно выбралась из-за выгородки – проверить, шутит он или всерьез. Состроив обиженную гримасу, Шальмо покинул мастерскую. Я перепугалась и метнулась вслед за ним – уговорить не бросать наши занятия. Но Лидан поймал меня за руку и, подмигнув, на цыпочках прокрался к двери. Замерев на мгновение и подобравшись, он выскочил наружу:
– Сарт’амэ![33]
За дверью послышалась возня. Я выглянула во двор и увидела, как Лидан и Шальмо катаются по земле – оба решили сыграть до конца.
Мне прежде никогда не доводилось наблюдать драку благородных фионов, уж тем более – разнимать их. Я скакала заполошной крачкой вокруг катавшегося по песку четверорукого и четвероногого чудища, а оно сопело и взрыкивало, заглушая мой голос. Но вот исполинский зверь вздыбился, и сверху оказался Шальмо. Ворот рубахи раззявил драную пасть, в прорехе лоснилась взмыленная грудь. Щерясь и хрипя, Лидан яростно пытался стряхнуть с себя противника, но все без толку: каменные руки сдавили ему запястья, впечатали их в пылавшую слюдяными бликами шершавую перину. Шальмо, едва переводя дыхание, выкашлял:
– Медар Лидан… уфф… позвольте завершить на этом ваш урок… уфф… гончарного дела. Меда Ирма, отправляйтесь… кх… в библиотеку и дожидайтесь меня. Вамейни нах’эле мардцэй[34].
Последние слова были нашим паролем – с них начинался каждый урок. Я поймала взгляд Лидана. Тот, по-прежнему распростертый на песке, вот-вот готов был рассмеяться. Однако изобразил лицом торжественность и утробно, передразнивая Шальмо, произнес:
– Вамейнде дерси лаэриль[35]. Ступайте с миром в библиотеку, меда Ирма.
Шальмо фыркнул. Я же оставила поле боя и направилась, куда велено, исполненная злорадного детского удовольствия: из-за меня подрались, пусть и в шутку. Шла не оборачиваясь, но слышала, как те двое поднялись с земли и еще долго отряхивали друг друга, перекидываясь невнятными фразами и похохатывая.
Глава 9
Прохладная пустота библиотеки после искристого полудня мастерской пропитывала неподвижным наслаждением. Я вдохнула привычный книжный сумрак: запах старого клея, ветхой бумаги, истертой кожи переплетов… Без всякого порядка вспыхивали и истлевали воспоминания о всесильной всезвучащей ноте, которой Лидан придал плоть. О преходящем, но таком незабвенном единении: как просто оно возникает – простое, бесцельное, без умысла раскрытое объятие, всего лишь дело, которому так легко, так блаженно отдаться. О нежелании – или бессилии? – Шальмо осмеять сотворенное в этом единении нами с Лиданом.
Шаги Шальмо за дверями прервали дремотное течение моих мыслей. Переодетый в чистое, умытый, с заново заплетенными в тугие косы волосами, он, похоже, основательно готовился к нашему уроку.