Все это мероприятие (конференция) сопровождалось выставками бывших и небывших «советских» художников, как их назвали, «авангардистов», в нескольких галереях Вашингтона. Яша тоже был представлен и висел в трех галереях. Эти «висенья» ничегошеньки не значат — мало кто ходит и глядит на них, как вообще мало кто интересуется искусством, так вроде меня, поболтаться. Все гоняются за именами, а так, чтоб самому открывать, то это большая, почти не встречающаяся, редкость. Одна галеристка присмотрела Яшу для дальнейшего показа после Нового года, но что из этого получится — посмотрим.
Дальше были банкеты, встречи, приемы у всей русско–американской знати. Это я люблю. Яша говорит, что я, как Хемингуэй (только у меня нет пока такой славы), бегу от себя, от смерти, от углубления, время заполняю развлечениями. Это правда, я жутко не могу быть одна, я леденею от страха встречи со своим глубинным «Я». А на людях — ха–ха и хи–хи — дурочка. Главный банкет был в Джорджтаунском университете, где царила госпожа Елена Якобсон[3], сверкала своей энергией, всех рассаживала, командовала. Меня она посадила за важный стол — то ли за мою неземную красоту, то ли за красивую юбку? — вместе с графом Толстым и его красавицей женой, бывшим послом и его дочкой и еще каким‑то господином. В самом начале выступлений возник маленький скандал, когда слово дали нашему поэту Косте Кузьминскому, помните, он показывается голенький на страницах «Аполлона»[4]. Костя любит заложить за воротник и поискать истину в вине, и в тот момент, когда ему предложили что‑то сказать, он как раз был погружен в поиски истины, и поэтому его выступление носило фривольный характер и оттенялось крепкими русскими словами. Яша, не выдержав оскорблений Кости, которые тот посылал в адрес американских профессоров, вскочил и довольно резко успокоил Кузьминского (не было моего «удержу», так как он сидел не с графьями, а с беспородными разночинцами), прокричал на весь зал, чтобы Костя сел. Большинство считало Яшу героем, мол, честь спас, благодарили, отдельные восхищались Костей (мой сосед–граф), мол, свое мнение высказал, хоть и матерное, но свое. А мне все это испортило настроение — из России со скандалами. Как видите, «наши» себя умеют показать, и везде будет весело. Тем более, что после банкета Костя своеобразно извинился перед Яшей: подошел, полез целоваться и настаивал, чтобы Яша все‑таки с ним согласился, что американцы — дураки.
Затем всю русско–художественную братию, приглашенную со всех континентов, около 50 человек, повезли в поместье Миллионера (видите, даже с большой буквы написала) Нортона Доджа[5], собирателя русского авангарда, под видом обсуждения проблем русского авангарда пожить три дня в миллионерских условиях.
Дом по ту сторону моих снов, на берегу океанского залива, миллионерский — вокруг красота: подстриженные кусты и деревья с ветками, спадающими до самой земли, а внутри все еще красивее, комнаты самого изысканного убранства, китайские, итальянские, французские. В большой главной гостиной русская печь, вернее, громадный камин, облицованный изразцами с цветной глазурью. В нем готовили устриц, которые я пробовала впервые и, кажется, съела всех, они попискивали, когда я их заглатывала. Пили вино с заводов Нортона, особенно увлекался им наш поэт–хулиган Костя Кузьминский, который на этот раз во время всех дискуссий и обсуждений возлежал под столом — «у ковра»— вместе с нашим сыном Даничкой, который везде бегал.
3
Елена Якобсон — профессор русской литературы в Джорджтаунском университете, писательница. Невестка знаменитого лингвиста Романа Якобсона.
4
Константин Кузьминский — поэт, эссеист, редактор и составитель «Антологии русских поэтов»(1980—1981).
В альманахе «Аполлон — 77»(Париж, 1977), изданном М. Шемякиным, появляется в обнажённом виде, иллюстрируя эссе «Кузьминский есть, Кузьминский был, Кузьминский будет!»
5
Нортон Додж — профессор политологии Мэрилэндского университета, меценат, собиратель картин русского авангарда «от ГУЛАГа до перестройки». Приезжал в Блаксбург летом 1977 года и приобрёл у Якова три картины для своей коллекции.