Суть заключалась в том, что этот контрвыпад затянет дело. Учитывая нынешнюю доказательную базу, было бы весьма полезно отдалиться по времени от самого преступления, уверяли защитники. А в крайнем случае всегда можно согласиться на Вашингтон, округ Колумбия. Никто не спрашивал, как она сама ко всему этому относится, а спроси они её — она бы и не знала, что ответить. Она оказалась зажата со всех сторон и чувствовала себя использованной. В одну минуту она проклинала отца, желая ему гореть в пламени чистилища, а в следующую — просто сидела и тупо глядела перед собой. В такие моменты она не была на стороне отца. Косвенные улики казались весомыми: он всегда был готов пойти на многое ради достижения своих целей, так почему не на это? Почему бы и нет? Что это опровергало? Лишь по ночам, перед тем как сон окончательно одолевал её и она плотно куталась в одеяло, ей являлся иной образ. Это происходило в ту смутную секунду, когда разум сдавался, уступая место чувствам. В тот миг у неё всё ещё был отец. В тот миг ничего ещё не было доказано, и никакое зло не стояло между ними. Но лишь в этот краткий миг.
После мучительных душевных терзаний в один леденящий пятничный день, за несколько дней до вступления в должность рядового сотрудника Белого дома, Догги связалась с отцом. Она собиралась передать ему то, о чём просили адвокаты, а всё остальное предоставить решать ему самому. Большего от неё требовать не могли.
Отец сильно похудел, был очень бледным и тихим, но сидел и улыбался — с гладко зачёсанными назад блестящими волосами, в отутюженной оранжево-красной тюремной робе и с привычным чертовским огоньком в глазах. Он выглядел лучше, чем за многие годы, и всё же при виде его в этой ледяной комнате под неоновым светом она едва не разрыдалась. Сколько бы гнева ни кипело у неё внутри, ей не хотелось видеть своего отца таким: беспомощным, забытым богом, с закованными в кандалы ногами и заломленными за спину руками в наручниках. «Ни один нормальный человек этого не выдержит», — сказала она себе.
Охранники велели ей сесть за стол напротив отца и отступили на пару шагов назад. Они делали вид, будто их мысли витают где-то далеко, но если не считать ужасных снайперских убийств в Нью-Йорке, это дело было самым обсуждаемым в стране. Как они могли оставаться глухи к тому, о чём шёл разговор? Никак не могли, да и не хотели бы — она это понимала. Именно поэтому их посадили в эту комнату, а не в стеклянные кабины в двадцати метрах отсюда. Здесь они слышали всё.
Она кивнула отцу и попыталась улыбнуться в ответ.
После нескольких секунд молчания он спросил, почему она наконец пришла.
Опустив глаза, она объяснила причину своего визита, на что он ответил, что причина не имеет значения, и посмотрел на неё с такой кротостью во взгляде, что это показалось почти обвинением.
Она покачала головой. Отец хитростью заставил её предложить президенту использовать отель «Сплендор Резорт» в ночь выборов, а его прихвостень-недоумок отплатил за это убийством Мими Тодд Янсен. Виновен он или нет, она ненавидела отца за то, что он её использовал. Так что нечего было смотреть на неё этим кротким взглядом, словно перед ним маленькая школьница, которую он вот-вот ласково потреплет за косички.
Она с трудом сглотнула подступивший к горлу ком и взглянула на наручные часы; в тот же миг самый низкорослый из конвоиров кивнул. Им следовало говорить короче, если они хотели успеть обсудить то, ради чего она пришла.
Тогда она изложила просьбу адвокатов: лучше всего было бы перенести слушания в Западную Вирджинию[39], где смертная казнь не применяется. Это требование затянет дело, а тем временем защита приложит все усилия против требования прокуратуры о высшей мере наказания. Они утверждали, что существует множество зацепок, позволяющих оспорить эту позицию.
Она посмотрела на отца с бьющимся сердцем и перешла к тому, что составляло для неё саму суть визита.
— Если ты виновен, то признайся прямо сейчас, слышишь, пап? — прошептала она. — В таком случае твои защитники и прокуратура смогут договориться о пожизненном заключении, как в конце концов вышло с Сирханом Сирханом, убийцей Роберта Кеннеди. Разве это не лучше, несмотря ни на что?
— Я невиновен, и это будет доказано. Зачем мне идти на сомнительные сделки? Я плачу кучу долларов в день за то, чтобы очистить своё имя, а не за то, чтобы меня упрятали за решётку за преступление, которого я не совершал.
— А если это всё-таки случится? Ты уверен, что твоя позиция столь сильна? Потому что я — нет.
Он молча смотрел на неё какое-то время, прежде чем ответить:
— Дороти, ты мой ангел. Я приму всё, как есть, лишь бы ты была со мной.
У Догги застучало в висках. Она ему не верила. Он никогда не принимал вещи просто так, как они есть. Он либо безбожно врал, либо был безнадёжно наивен, но в последнее верилось с трудом. И теперь он просил её «быть с ним»! Да что он себе вообще воображает, требуя подобного?
— Папа, послушай меня внимательно. — Она вытерла глаза, избегая его взгляда. — Ты говоришь, что невиновен, но если ты виновен — признайся. Я не обещаю навещать тебя часто, но если ты сейчас всё отрицаешь, а потом твою вину докажут, даже не рассчитывай увидеть меня снова! Я говорю это серьёзно, понимаешь? — Она не смотрела на него. — Никогда больше! Поэтому я спрашиваю тебя ещё раз: виновен ли ты в убийстве Мими Тодд Янсен? — Она закрыла глаза и подняла руку. — Нет, погоди, не отвечай сразу! Лучше я спрошу так: папа, виновен ли ты в том, что подстрекал Тоби О’Нила совершить это покушение? Платил ли ты ему или как-то иначе склонял сделать то, что он сделал в тот день? Скажи мне это сейчас, чёрт тебя дери!
Затем она подняла на него глаза.
Взгляд отца не дрогнул, когда он ответил «нет», добавив, что ни при каких обстоятельствах не поедет в Западную Вирджинию. Всё, что нужно было сказать по этому делу, он уже сказал.
Но её он обмануть не мог. Он сдерживал эмоции, она это отчётливо видела. За внешним спокойствием глаз скрывалось колоссальное внутреннее напряжение. Он просто не хотел, чтобы она знала, чтобы была втянута слишком глубоко. Он пытался пощадить её, и это больно задело её саму. Внезапно её вновь охватили сомнения. Она думала, что он виновен, но не могла знать наверняка. Не с тем чувством, которое он внушал ей в эту минуту. В этом и заключалось её несчастье.
Когда она выходила из здания суда с красными глазами и щемящей болью в горле, она столкнулась с одним из своих бывших одноклассников, который — не без её помощи в учёбе некогда получив заслуженно высокий балл — теперь работал адвокатом в городе. Он тут же замер, отвёл взгляд ещё до того, как она успела с ним встретиться глазами, и принялся копошиться в своей сумке. И лишь когда она прошла мимо, он поспешил дальше.
Всё это причиняло невыносимую боль.
Вот и всё, с чем она могла вернуться к адвокатам: «Нет, отец не заинтересован в изменении своих требований относительно места проведения процесса, и нет, признавать вину он не станет, поскольку не имеет к убийству абсолютно никакого отношения».
Два дня спустя, когда прокуратуре представили требования её отца, обвинители, по слухам, даже не пытались скрыть своего удовлетворения. Юридические трудности, безусловно, имелись, причём по разным направлениям, но условие, выдвинутое защитниками Бада Кёртиса, вполне поддавалось урегулированию.
Таким образом, процесс должен был состояться в Вашингтоне как федеральный, а возможный смертный приговор — приведён в исполнение в Вирджинии.
«БАД КЁРТИС ЖЕЛАЕТ ПРИВЕДЕНИЯ СМЕРТНОГО ПРИГОВОРА В ИСПОЛНЕНИЕ В УЭЙВЕРЛИ, ВИРДЖИНИЯ», — гласил заголовок на первой полосе USA Today. Пресса жадно смаковала эту новость, а убийства в Нью-Йорке отошли на вторую полосу. Намечался исторический процесс. Дело, построенное на косвенных уликах; дело об убийстве жены президента и её нерождённого ребёнка; дело, которое могло закончиться смертной казнью, несмотря на то, что рассматривалось как федеральное на территории, где высшая мера была отменена.
39
Западная Вирджиния отменила смертную казнь в 1965 году; действующее законодательство штата прямо запрещает казни за преступления по законам штата.