Его везли в тюрьму в бронированном фургоне. Через маленькое смотровое окошко он едва мог разглядеть ландшафт, мимо которого они проносились. Долгий прямой путь сквозь болота и леса. Орлы, кружащие над верхушками деревьев, и исполинская паутина, свисающая на ветви и подлесок, словно защитная кольчуга. Когда вдали показались первые серые корпуса тюрьмы Сассекс I, все краски померкли. Перед глазами предстала безжизненная панорама из асфальта, бетона и серых башен, чьё единственное назначение состояло в изоляции отбросов общества. Яркими пятнами выделялись лишь несколько оранжево-красных роб за забором из колючей проволоки.
Это был сущий ад на земле. Ад без полутонов. Абсолютно нереальный. В световых годах от пиццерии «Марко».
Прошло три дня, за которые Бад пытался приспособиться к суровой реальности. Ему приходилось разбираться, как смывать стальной унитаз, пытаться поудобнее устроиться на плоском матрасе, привыкать к металлическому лязгу захлопывающихся дверей и мысленно отгораживаться от заунывных причитаний, доносившихся из соседних клеток, где существа, которых здесь называли смертниками, должны были томиться до наступления своего часа.
И вот тогда до Бада дошла истинная реальность происходящего.
Он напрягал извилины до головной боли, пытаясь нащупать выход из этого кошмара, придумать что-то, что могло бы убедить надлежащие органы в необходимости пересмотра дела Бада Кёртиса. И Бад сдался.
Дело в том, что было слишком поздно — возможность упущена. За время этого грандиозного судебного процесса не только прокурор, но и адвокаты, да и он сам настолько свыклись с обвинениями, что всякое чувство реальности и времени попросту стёрлось. Кто теперь всерьёз примет его сторону? Догги? Он сомневался. Да и с какой стати? Ведь они с адвокатами провели защиту из рук вон плохо.
Теперь всё было кончено — такова жестокая правда. Процесс завершился, выводы сделаны. Реальность и осознание времени вернулись к нему с силой запущенного прямо в лицо бумеранга. Его осудили безвинно; но пусть он и не совершал ничего из того, в чём его обвиняли, ему предстояло умереть. И сколько бы ни было у него первоклассных адвокатов, какие бы веские доводы ни приводились в пользу пересмотра дела, финал оставался неизменным: его лишат жизни на кушетке всего в нескольких метрах от того места, где он сидел прямо сейчас.
Это был сущий кошмар. Мигающие люминесцентные лампы, коробка площадью в пять квадратных метров, в которую не разрешили бы посадить даже дикого зверя. Холодные тона, стальная раковина и гладкие бетонные поверхности. Кто-то без конца перекрикивался, и хуже всех был сосед по камере — здоровенный темнокожий парень с огромными ручищами, которые почти всегда безвольно покоились на решётке. Его рот не закрывался ни на секунду. Если кто-то слушал его и отзывался, всё было нормально. Но стоило воцариться молчанию, как его болтовня разлеталась во все стороны, и тогда пиши пропало.
Звали его Дэрил Рид. Он попросту повидал и пережил слишком многое в этой жизни, и, что хуже всего, спешил поделиться этим со всеми.
— Когда меня поведут, я потребую всё разом. Чизбургеры, две энчилады[42], тако и колу. Да, мне нужна кола. Две самые большие бутылки «Кока-Колы». Интересно, какого они сейчас размера? Бывают действительно огромные? Полтора литра? Вот их мне и надо. Две штуки! — С этими словами он хлопнул ручищами по решётке. — Эй, новенький! Эй, ты! Да-да, Бад Кёртис! Чего ты потребуешь, когда за тобой придут?
Бад отвечал на этот вопрос уже раз сто, и всегда одинаково: он не знает.
— Да брось, мужик! Тебе принесут что угодно. Так что выкладывай!
И пока этот бедолага в соседней камере вещал о своей жизни, до Бада дошло. Наступит день, когда его заставят выбирать. Тако или фуа-гра.[43] Пусть даже это произойдет через десять лет и множество апелляционных инстанций. Но выбирать всё равно придётся.
Именно с этой мыслью ему, помимо прочего, было труднее всего смириться.
Ещё во время предварительного заключения Бад вынужден был осознать, что влиятельные силы жаждут его смерти. Во время ночных допросов сразу после убийства он раз за разом твердил полиции, что это не он, а один из личных охранников президента, Блейк У. Вундерлих, предложил, чтобы Тоби О’Нил открывал картину в переходе. «Это не моя идея», — повторял он всю ночь напролёт, но никто ему не поверил. Следователь поинтересовался, встречался ли он с этим охранником лично, и Баду пришлось признать, что все их контакты, за исключением одного телефонного звонка, велись в письменном виде, но полученные от него факсы он сохранил в архиве.
На следующее утро следователи действительно обнаружили в офисе Бада в Виргиния-Бич четыре факса, отправленные в один день и подписанные этим самым Блейком У. Вундерлихом. В последующие дни они, казалось, предприняли настойчивые попытки разыскать этого человека, но тщетно. Ни в Секретной службе, ни в ФБР, ни в личной охране президента, ни даже в ЦРУ сотрудника с такой фамилией никогда не числилось. Ему заявили, что этого человека не существует в природе, а сами факсы были отправлены из одного из принадлежащих Баду отелей. Они показали ему бумаги и указали на номер. Да, это были те самые факсы, он отлично их узнавал. Неужели он не узнаёт факсимильный номер отправителя? Конечно же нет, откуда ему знать? В офисах его гостиничной сети были, наверное, сотни таких номеров.
Затем ему продемонстрировали запись в его рабочем календаре: в день отправки факсов он находился именно в том отеле, откуда ушли сообщения. Неужели он и этого не помнит? Он что, настолько часто бывает в Чикаго, что у него всё смешалось в голове?
Бад ничего не понимал. Человека, приславшего факс, не существует, твердили они, но он ведь лично разговаривал с ним по телефону и так отчётливо запомнил его имя! Блейк У. Вундерлих — кто бы не запомнил такое имя?
Когда начался судебный процесс, прокурор уж точно прекрасно помнил фамилию Вундерлиха, назвав его «весьма кстати появившимся, но удивительно призрачным созданием». В сухом остатке, по версии обвинения, факсы исходили от несуществующего лица и были отправлены с аппарата, стоявшего в личном офисе Бада Кёртиса в Чикаго. А когда детектив предоставил доказательства того, что Бад Кёртис в тот самый день находился в своём чикагском офисе, его вина стала вопиющей — даже он сам не мог этого не признать. Утверждения о том, что он сам сфабриковал и события, и факсы, а Блейк У. Вундерлих существовал лишь в его собственном больном воображении, опровергнуть было крайне трудно. Вопрос, который Баду приходилось задавать себе снова и снова: кто был заинтересован в том, чтобы выдавать себя за несуществующего человека? Кто так настойчиво пытался повесить на него это убийство?
Но это было далеко не единственное, что выбивало почву у него из-под ног. Череда подобных неприятных сюрпризов в этом деле казалась бесконечной. Так, двое охранников в чёрных костюмах утверждали, что всего за два дня до убийства видели его пистолет лежащим прямо на письменном столе в офисе в Виргиния-Бич, хотя тот как минимум три года не вынимался из ящика. При последующем анализе гильз специалисты обнаружили на них фрагменты его отпечатков пальцев. Откуда они могли там взяться, если он никогда даже не пробовал заряжать это оружие? У них имелась видеозапись того момента, когда он, по его утверждению, возвращался в переход со стаканом воды, но на записи его руки были пусты. И всё это вопреки тому, что сам он твёрдо, как «Отче наш», знал: этого просто не могло быть. Не говоря уже о денежном переводе между ним и Тоби О’Нилом, о котором он знать ничего не знал.
И никто не пришёл ему на помощь. Никто из его сотрудников в отеле «Сплендор» в Виргиния-Бич не удосужился рассказать суду, как искренне он радовался долгожданному примирению с дочерью и каким пиар-триумфом считал возможность принять президента в своём отеле в самую ночь выборов. И хотя это было общеизвестно, никто не попытался смягчить его резкие высказывания в адрес президента и Мими Янсен тем простым фактом, что он всю жизнь ворчал на всё и вся, но неизменно делал это с улыбкой на лице. Никто не потрудился выяснить, сколь ничтожным на самом деле было его юношеское участие в кампаниях Барри Голдуотера и Джорджа Уоллеса и как много он сделал для родного города, вернувшись из Вьетнама. А если вдуматься, причина крылась в том, что на это попросту никто не обратил внимания. Было бы наивно полагать, что кто-то разглядит его мягкие, заботливые стороны, когда он сам казался таким сильным и непробиваемым. Он сам был виноват в том, что за потоком его бесконечных слов у людей отключался здравый смысл.
42
Энчилада — мексиканское блюдо: тортилья с начинкой из мяса, сыра или бобов, свёрнутая рулетом и покрытая обычно острым соусом.
43
Фуа-гра — деликатес из жирной печени специально откормленной утки или гуся; часто подаётся в виде паштета.