Он звонил Догги Роджерс, чтобы узнать, к чему готовиться, но она ничего не знала. Днями напролет пахала в пятидесяти метрах от президента Соединенных Штатов — и ни сном ни духом. От таких новостей бросало в холодный пот.
А их собственную каталажку тем временем забивали под завязку. Все шесть жалких камер, которыми он располагал, давно лопались по швам. И там тоже начались проблемы. Огромного черного Бенно посадили в одну камеру к здоровяку Лесу Таннеру, так они выбили друг другу все зубы и так уделали пол кровью, что их пожилая, брезгливая уборщица наверняка потребует расчета. Вдобавок ко всему, в сарае на заднем дворе случайно заперли местного алкаша, и тот облевал и загадил там каждый угол. Ребята из местной пожарной охраны, использовавшие сарай под склад запчастей и инвентаря, теперь готовы были линчевать шерифа.
Полный отстой. Пришлось втискивать еще троих буйных малолеток, которые решили доказать, что у них остались патроны и они не боятся пустить их в ход. Да кого они вообще задели? Разве пули посыпались с неба и пробили кому-то крышу? Черта с два. Но теперь их пришлось запихать в прачечную и крохотную кухоньку.
Скоро свободным останется только чулан для швабр.
На столе Т. Перкинса зазвонил телефон, он сдвинул шляпу на затылок:
— Да!
— Шеф, вам нужно срочно приехать сюда. Я у Джима Уолерса. Вы глазам своим не поверите!
Джим Уолерс был славным малым. О нем никто в городе не мог сказать ничего плохого: местный гробовщик, мастер по гробам из красного дерева, отец троих славных, хоть и немного плоскогрудых дочерей, и муж женщины, которая устраивала скандал в «Уолмарте», если овощи оказывались не первой свежести. Словом, добропорядочный гражданин, который честно делал свое дело и никогда не доставлял хлопот закону.
Дом Уолерса был огромным — смерть дело прибыльное и бесперебойное, а здесь сменилось уже три поколения гробовщиков. Имелись и огород, и гараж на две машины, и целых двести квадратных метров подвала, где можно было разгуляться у бильярдного стола или мишени для дартса. Т. Перкинс частенько зависал там в молодости, когда завоевывал свои первые кубки в этом благородном спорте. Джим метал дротики почти так же метко, хотя все-таки ключевое слово — «почти». Отличный был подвал для тренировок, насколько он помнил.
И вот он снова здесь, с любимым дротиком в нагрудном кармане, как в старые добрые времена. Всё та же выкрашенная в коричневый цвет лестница, высокие деревянные панели, на которые они частенько опирались с бутылкой пива в руке, причудливое переплетение водопроводных труб под потолком.
Но на этом прежний подвал заканчивался.
Подчиненные молча переглянулись и пожали плечами, глядя на его отвалившуюся челюсть. Они сами только что пережили точно такой же шок.
Все стены подвала были переоформлены. Раньше здесь висели флаг Вирджинии и афиши из местного кинотеатра. Постеры на серых перегородках висели и теперь, но совсем другие. Никаких ужастиков с резиновыми масками и визжащими девками. Никаких чувственных объятий Ингрид Бергман и Вероники Лейк.[52] Абсолютно другое кино. Т. Перкинс даже не подозревал, что существует столько плакатов подобного рода. Он и понятия не имел, сколько в стране военизированных группировок, выпускающих агитационные материалы вроде тех, что были расклеены на стенах у Джима Уолерса. Да что там говорить, он вообще не думал, что этих группировок так много! Похоже, в подвале у Джима были представлены они все: «Белоголовые орлы», «Бункерная группа» из Техаса, «Первые национальные пионеры Огайо» и еще десятки им подобных. Наклеенные вплотную друг к другу агитки щеголяли нелепой формой, камуфляжной раскраской на лицах, огромными стволами и широкими самоуверенными улыбками, рожденными фанатичной верой в собственную правоту и непреодолимым желанием самим решать, чья сила на этой земле законна.
Должно быть, Джим Уолерс тратил кучу времени на заполнение бланков заказа для всех этих контор в перерывах между оформлением свидетельств о смерти и заказов на поставку древесины от филадельфийской компании «Томпсон махогани».
— А теперь гляньте сюда, вглубь! — крикнул помощник шерифа.
Т. Перкинс вошел в каморку, где они когда-то в молодости зажимали парочку рыжих сестричек постарше и лишали их невинности. Матрасы всё так же стояли у стены, хотя Перкинс уже давно никого не лишал невинности.
Перед ним выстроились сорок или пятьдесят картонных коробок. Он прекрасно знал, что это такое. В каждом таком ящике умещалось 36 пачек по 200 патронов в каждой. Быстрый подсчет в уме дал внушительную цифру: более трехсот тысяч штук. Чертовски приличный запас на черный день для пенсионера за шестьдесят, живущего вовсе не в Боготе или какой-нибудь другой южноамериканской банановой республике.
— И где сам Джим?
— Сидит в спальне, держит жену за руку. Наотрез отказывается выходить. Говорит, чтобы мы убирались к чертям, что нам тут делать нечего. И что он не совершал никаких преступлений.
Т. Перкинс посмотрел на три оружейных сейфа.
— Ну, строго говоря, так оно и есть, разве нет?
— Он купил все эти патроны вчера. Тут целое состояние.
— Ключи у тебя? — шериф кивнул в сторону сейфов.
— Ключи здесь! — в комнату протиснулась Доди Холл, самая молодая сотрудница в его офисе.
Т. Перкинс покосился на ее невероятную шевелюру. Девчонке давно пора было подстричься, форменная кепка на ее голове уже едва держалась.
Он отпер сейфы и распахнул дверцы. Либо похоронное бюро Джима приносило куда больше доходов, чем казалось, либо у него были очень щедрые единомышленники.
— Ого! — выдохнула Доди Холл.
Но Перкинс ее восторга не разделял. За годы службы он слишком часто видел, к чему приводит использование такого арсенала. Оружия здесь вполне хватило бы, чтобы вооружить не менее трехсот человек мощными полуавтоматическими пистолетами и винтовками. Но даже это было не самым страшным. Хуже всего были ручные гранаты. Он видел их в действии на полигоне в карьере во время учений военных из Ричмонда, и их разрушительная сила поражала воображение. Если запустить такую гранату в толпу, то Джиму Уолерсу на своей работе пришлось бы забыть о традиционных похоронах в гробу — хоронить было бы просто нечего. Настолько мощными они были.
Глава 12
Атмосфера в Нью-Йорке была гнетущей, и Розали Ли было страшно.
В метро обсуждали только две вещи: президентскую программу Янсена по борьбе с преступностью, которую всё чаще называли «Вашингтонским указом», и убийства, совершаемые снайпером. Но стоило людям подняться на поверхность, как они тут же забывали и о президенте Янсене, и о его указе. Теперь все мысли занимал только Стрелок с крыш — ведь смерть приходила сверху, причем без малейшего предупреждения. Вчера пуля оборвала жизнь маленького мальчика, который шел, держа маму за руку. А днем ранее была хладнокровно убита полная темнокожая женщина, точь-в-точь как Розали. Обычная прогулка по 14-й улице стала для нее роковой, обеспечив первые полосы всем газетам. Было видно, что она ходила за фруктами: бананы и апельсины рассыпались по тротуару, белая футболка пропиталась кровью, а коричневый бумажный пакет был раздавлен под ее грузным телом.
Розали ненавидела дорогу на работу в центре Манхэттена, ненавидела красться вдоль стен домов и то и дело затравленно смотреть вверх на крыши. «Только бы эта тварь не сидела там прямо сейчас, выслеживая меня», — думала она, как и все остальные. Розали до смерти боялась боли. Боялась пули, которая вопьется в ее плоть, и того, что ее мгновенно собьет с ног сокрушительным ударом.
На счету убийцы была уже двадцать одна человеческая жизнь, и его ежедневная норма составляла как минимум один труп. Это могла быть она, а мог быть мужчина, идущий рядом — снайперу было плевать. Постепенно каждый житель города обзавелся знакомыми, у которых были знакомые, знавшие кого-то из жертв. Сама Розали однажды встретила человека, чьему племяннику по линии жены пуля угодила прямо в висок, разнеся полголовы на углу 59-й улицы и Первой авеню. В новостях передавали, будто убийца стрелял из кабины канатной дороги, ведущей на остров Рузвельт, но это была полная чушь. Болтали всякое, думали о многом, а убийца тем временем надежно затаился.
52
Ингрид Бергман — шведская и американская кинозвезда, прославившаяся, в частности, ролью в «Касабланке»; Вероника Лейк — американская актриса и одна из икон голливудского нуара 1940-х («Стеклянный ключ», «Синий георгин»).