Курбский со сборами не затянул, на той же неделе пустился в путь.
Зимняя дорога не лёгкая. Тысячевёрстный путь в двадцать дней уложили. Кони подбились, отощали. Притомились люди, не чают, когда в Москву въедут. Каждой ночёвке рады. А уж коли баня предвидится, целый праздник.
На Авдотью[206] весна зиму переборола. Снег осел, начал таять. Курбскому слышно, как ездовые перебрасываются шутками:
- Марток позимье, вишь, как дружно забрал.
- Знамо дело, Авдотья-плющиха снег плющит.
- С неё весне начало.
Чавкают конские копыта по мокрому насту, сани заносит из стороны в сторону.
К обеду добрались до Можайска. Втянулись распахнутыми на день крепостными воротами в город, подвернули к усадьбе воеводы Андрея Сабурова Курбский, отдёрнув шторку, выглядывал нетерпеливо. Надоело и устал, зад отсидел.
У самой усадьбы воеводы поезд остановился. Хозяин выскочил на крыльцо, зашумел на челядь. Те засуетились, забегали. Проворный холоп помог Курбскому выбраться из саней. Поправив отороченную собольим мехом шапку, молодой, статный князь шагнул навстречу воеводе. Обнялись. Сабуров справился о дороге, здоровье. Потом вдруг спохватился:
- А у меня, княже Семён, братец самого государя, князь Семён гостит. Из Дмитрова, от брата Юрия, ворочаясь, остановился на передышку. То-то возрадуется.
- Бона что, - как-то неопределённо произнёс Курбский.
- Проходи, княже, в горницу. Я же следом буду. Вот только подуправлюсь маленько.
- Не забудь, боярин Андрей, моих людей приютить да накормить. Ещё, буде можно, пускай им баню истопят, а коней в тепло поставят и зерна отмерят.
У порога Курбский оббил сапоги, потоптался, вытирая подошвы, и только после того толкнул дверь в горницу.
Князь Семён Иванович скучал, сидя на лавке. Волос у князя взъерошен, лицо брюзглое. Вскочил, увидев Курбского, обрадовался:
- Княже Семён, сколь не виделись! Раздевайся, трапезовать будем.
И полез лобызаться.
Курбский не торопясь скинул с плеч шубу, бросил на лавку, рядом положил шапку, присел к столу. Семён Иванович налил из ендовы по кубкам хмельного мёда, спросил:
- Какая нужда, княже Семён, прогнала тебя в непогодь и как там сестра моя?
- Великая княгиня поздорову, - ответил Курбский - Но в горе пребывает и печали. Умер великий князь Александр.
- Эко беда, - враз прохмелел Семён Иванович - В Москве о том не знают?
- С тем и поспешаю к великому князю Василию. При упоминании этого имени Семён Иванович нахмурился.
- Василий! Вишь ты, Елена его уведомляет, а о нас, иных своих братьях, позабыла. Видать, и со счёта скинула.
Курбский уловил неприязнь, сказал примеряюще:
- Не бранись, князь Семён Иванович. Верно, некого послать княгине Елене, окромя меня. А я один, вот и велела она в перву очередь Василию сообщить. Он всё ж великий князь и государь.
- Великий государь, - поморщился Семён Иванович. - Беда, что притесняет нас Василий, мы же молчим. Мало городов ему, так ещё и вольностями нашими норовит завладеть. К братцу Юрию и ко мне бояр своих для догляда приставил. Меня на Москву кликал, стращал… Да что нас! Всеми князьями и боярами помыкает. Вот тебя, князь Курбский, хоть ты и древнего рода, а Василий норовит всё одно в холопы обратить.
Курбский вспылил, лицо в гневе налилось:
- Нет, князь Семён Иванович, врёшь! Служить великому князю Московскому я завсегда готов, государем величать величаю, но в холопах мы, Курбские, не хаживали. И ежели правдивы твои слова, князь, то я о том Василию в глаза скажу.
- Ха! Удостоверишься, - рассмеялся Семён Иванович. - Кой-кто из бояр на Москве уже учуял его ласку.
Вошёл воевода Сабуров, и разговор оборвался. Хозяин уселся за стол, принялся угощать князей. Семён Иванович сказал ему:
- Слышал, воевода, великий князь Литовский помер?
- Только что прослышал от людей князя Семёна.
- Ну, княже Семён, - снова сказал Семён Иванович, - расскажи, что там после Александровой смерти в Литве? Паны небось стол княжеский делят.
- О том не знаю, но, верно, будет так. Из панов же в самой большой силе Глинский Михаил.
Курбский поднялся из-за стола.
- Дозволь, князь Семён Иванович, и ты, воевода Андрей, мне ко сну отойти. Завтра спозаранку в дорогу. Сосну по-человечески, а то всё в санях, сидя.
- Не неволим, - раздражённо махнул Семён Иванович. Сабуров подхватился:
- Отправляйся, княже Семён. За дверью холоп дожидается, он проводит тебя в опочивальню.
Курбский откланялся.