С этими словами он выпрямился и жестом драматического актера поднес горлышко бутылки к губам, потрясая емкостью с напитком подобно дурной копии победителя на конкурсе «Будвайзера».
— Как по-вашему, изменилось бы современное искусство, если бы Дюшан наполнил свой знаменитый общественный писсуар этой драгоценной жидкостью? А если бы ее выпил Адольф Гитлер, могло бы это пробудить в нем чувство сострадания к себе подобным? Смягчил бы этот напиток нрав Калигулы или Нерона, Сталина или Чарльза Мэнсона? Если бы Китай открыл кока-колу, а не опиум, помог бы напиток доктора Пембертона избежать Восстания боксеров или Великого похода? Можно ли вообразить Мао Цзэдуна региональным представителем фирмы-производителя, а не руководителем революции? Можно ли вообразить евангельское чудо превращения воды в этот напиток и, соответственно, таинство евхаристии[99] в бутылке объемом 300 мл при спонсорской поддержке со стороны Дисней-парка имени Майкла Джексона? Скажите-ка мне.
Она покорно смотрела на этого химерического клоуна, ее ангела-хранителя.
И думала, что он почти такой же чокнутый, как она. Это казалось настолько естественным, что спорить тут было не о чем.
На этот раз ангел появился во второй половине дня на террасе ресторана итало-китайской кухни, когда усатый официант и вьетнамская повариха принесли им гору китайских и тосканских блюд. Вестник возник прямо напротив Мари, совсем рядом с Торопом. Ребекка и Доуи сидели лицом друг к другу, причем Доуи сидел на той же стороне, что и Мари, хоть и довольно далеко от нее. Он ел, не обращая на девушку ни малейшего внимания.
Несколько секунд она пристально разглядывала ангела. На нем был космический комбинезон оранжевого цвета, в котором он был очень похож на Фрэнка Бормэна[100] из последней главы «Космической одиссеи 2001 года». Вестник с невероятно скучающим видом мешал ложкой суп в своей невидимой миске.
Внезапно его зрачки резко расширились, и он сказал девушке:
— Вы заметили?
— Что? — машинально отозвалась она.
— Они меня не видят.
— Это нормально.
Тороп с легким беспокойством взглянул на Мари.
— С кем вы говорите? — спросил он.
Мари сделала подходящее выражение лица:
— Я тут думала кое о чем. И сказала себе, что это нормально.
— Что «нормально»?
— Вам все равно не понять, — процедила она сквозь зубы.
Тороп приподнял бровь, а затем снова сосредоточил внимание на дымящемся супе.
Ангел помирал со смеху.
В первые дни ангел Элвис Пресли предложил Мари оценить еще несколько образцов его достаточно странного чувства юмора. Этим дело пока что и ограничилось. Девушка отдавала себе отчет в том, что вестник не слишком-то ей нравится, но обойтись без него она не может. Он играл роль резервуара. В нем сосредотачивались все бесконечно изменчивые индивидуальности, вырабатываемые машиной ее сознания. Ангел был одним из инструментов, с помощью которого тело-мозг Мари поддерживало себя в относительно устойчивом, стабильном состоянии. Поэтому большую часть времени для внешнего наблюдателя она оставалась невысокой студенткой по имени Джейн Голдберг из 1969 года — той самой, что погибла в дорожно-транспортном происшествии на обратном пути из Вудстока. Эта юная американка, симпатизировавшая хиппи, приняла первую дозу ЛСД, слушая рок-группу «Grateful Dead», а последний в ее жизни поворот произошел тремя днями позже, где-то на границах Вермонта и штата Нью-Йорк.
Но иногда случалось, что на поверхность сознания поднимались другие индивидуальности. Им на короткое время удавалось взбаламутить внешне гладкие и спокойные воды. В такие моменты маленькая мещанка-хиппи с восточного побережья США исчезала из кабинки проекционного аппарата, которым на краткий миг завладевали иные персоналии, прежде чем в дело вмешивался ангел.
Среди таких незваных гостей, непрошеных результатов мозговой деятельности Мари, часто оказывалась Викторина Тедеччини, юная венецианская аристократка. Она родилась в Бремене в семье получившего дворянство венецианского купца и последней представительницы старинного фламандского рода. Красота Викторины и природный талант к иностранным языкам, как в буквальном, так и переносном смысле слова, позволили ей плести интриги при нескольких королевских дворах Европы. Тем самым она стала ненавистной фигурой для соперниц-аристократок и дожей.