Регион Сагеней столкнулся с худшим повторением наводнения 1996 года. Речь шла о сотнях погибших и пропавших без вести. Число людей, лишившихся крова, исчислялось тысячами. Если в дело вмешивается еще и хаос, образуемый природными стихиями…
Сагеней. Приток реки Святого Лаврентия, впадавшего в эстуарий,[124] расположенный в окрестностях города Тадусака, — именно там, где люди Кочева, по их словам, обнаружили следы присутствия Мари.
Если девушке не повезло, она оказалась в самом сердце бури.
Романенко на мгновение представил, как разбушевавшаяся река несет машину Мари среди стволов деревьев, выдранных с корнем, подобно жалким соломинкам, среди бетонных блоков, оторванных от разрушенных зданий. Нет сомнений, что, если дело обстоит именно таким образом, все только вздохнут с облегчением. Мари просто исчезнет, смешавшись с сотнями других пропавших без вести.
Внимательно изучая карты региона, Романенко обратил внимание на несколько разрозненных деталей, на ряд элементов информации. Они пока не вписывались в общую картину, но рано или поздно наверняка соберутся воедино, чтобы по-новому представить тайну исчезновения Мари Зорн.
На территории, расположенной между реками Абитиби и Сагеней, именно там, куда обрушила свой основной удар разбушевавшаяся стихия, находилось определенное количество индейских резерваций — автономных территорий гуронов, инну, кри и могауков. Дикие земли со множеством природных заповедников. Здесь было мало мегаполисов, за исключением нескольких городов, расположенных на одной-двух важнейших транспортных артериях, а также на побережье маленького внутреннего моря, озера Сен-Жан. Если буря не уничтожила Мари Зорн, то хаос, устроенный природными стихиями, без сомнения, поможет девушке замести следы.
Слово «фиаско» в данной ситуации было эвфемизмом.
Прошли последние дни августа.
Начался сентябрь.
Ничего не менялось.
34
Его сознание высвобождалось из тьмы постепенно, уровень за уровнем, подобно ныряльщику, возвращающемуся с длительной подводной прогулки по морской бездне.
Сначала у него появился своего рода намек на сон, нечто, чье присутствие в кромешном мраке воспринималось как очень далекий и очень недолговечный отблеск света. Этот образ растворялся по мере становления. Он упорно не желал обретать хоть какие-то черты реально существующего явления, превращался в воспоминание еще на стадии возникновения, а затем незаметно ушел в полное забвение. Микросознание, которым стал Тороп, тщетно пыталось придать этой тени от видения определенную форму и удержать в памяти — как очень древнюю черно-белую фотографию, которая лежит в ванночке с проявителем, но никогда не попадет в емкость с закрепителем. Гораздо позже Тороп ощутит эхо этого призрачного контакта и, рассказывая о нем другим людям, в первую очередь самому себе, сможет лишь вспомнить, что, возможно, это был образ разрушенного города.
Затем у него возникло некое чувство. Если ориентироваться на субъективное восприятие времени, то ему понадобились целые века, чтобы добраться до сознания Торопа. На самом деле это заняло несколько часов. Чувство складывалось из нескольких ощущений: его сердце бьется, его легкие вдыхают и выдыхают воздух, что-то дотрагивается до него, но он не может сказать ни что это, ни какой части тела оно касается, поскольку его тела, как цельного организма, больше нет.
Чувство можно было уподобить самотестированию системы какого-нибудь электронного устройства. Тороп в тот момент был точным подобием такого устройства, хотя и не осознавал этого. Как и всякая другая машина. Поначалу он представлял собой перечень органов, о которых разум обычно забывает в процессе повседневного существования. Тороп еще не обладал сознанием, если не считать схемы рефлексов, снабженной промежуточной, буферной памятью.
После машинного мировосприятия, тянувшегося тысячелетиями, его мысленный взор стал претерпевать некое неустойчивое эволюционное развитие и в конце концов стабилизировался. Обычный перечень отдельных, удаленных друг от друга деталей-органов обрел плоть. Сила их сцепления достигла критического, порогового значения, и некий энергетический поток расставил их по местам, в соответствии с определенной формой.
У него возникло хрупкое осознание собственного телесного бытия, индивидуальной кинестезии,[125] тактильного осязания, позволявшего наметить черту, границу, отделяющую его от внешнего мира. Из обычной радиальной диаграммы, висящей посреди цифрового ничто, он превратился в объект, облеченный в плоть.
125
Здесь: совокупность процессов, обеспечивающих возникновение ощущений о положении отдельных частей тела и о его перемещениях.