Тело принялось образовывать новые диаграммы, создавая чувство времени и пространства. Он лежит навзничь, ощущает силу тяжести, различает тьму и свет, слышит первые звуки, чувствует холод и тепло. Затем все сплелось воедино:
Голод.
Жажда.
И наконец, появилась связная система координат — еще до того, как он сумел уловить несколько едва различимых форм за пеленой, натянутой между ним и этими объектами.
Еще до того, как смог увидеть самого себя. Еще до того, как увидел ее, он понял: с ней, с его рукой, что-то случилось.
Самое странное заключалось вот в чем: он знал, что именно с ней произошло, еще не имея доступа к информации, поступающей из внешнего мира и достойной именоваться информацией.
Система координат, заданная осями «сознание — ощущение», была предельно категоричной.
Его рука стала машиной.
Тогда он начал превращаться в нечто большее, чем просто пассивный объект, пусть даже живой. Он принялся двигаться. Сначала шевельнулись конечности. Правая рука еле заметно скользнула по мягкой, прохладной поверхности. Левая рука сделала то же самое, и то, что до сих пор было интуицией, догадкой о существовании его тела, превратилось в реальность, подтвержденную фактами.
Там, где он находился — вероятно, в больнице и наверняка под строгой охраной, — с ним сделали то, что должны и еще были способны сделать.
Ему ампутировали правую руку, по крайней мере частично. И заменили недостающую часть чем-то вроде биомеханического трансплантата.
Ощущения пространства и времени в конце концов оформились в связную и стабильную реальность. Теперь он мог отчетливо видеть и слышать.
Его рука и голова плотно забинтованы. Он подключен к какому-то прибору — к черному ящику, стоящему возле его кровати, в ногах. На верхней панели — ряд светодиодов. Изо рта торчит шланг, такой же шланг подходит к сгибу локтя — две вены с полупрозрачной жидкостью, перекачиваемой продолговатым устройством, которое урчит прямо над ним.
Когда он пришел в себя утром, то смог четко зафиксировать окружающую обстановку. Он находился в комнате с гладкими стенами и несколькими предметами мебели. Однако все указывало на то, что это не больница. Судя по тому, что ему удалось разглядеть сквозь наполовину опущенные оконные шторы, он где-то высоко. Его новое убежище было выше улиц Монреаля примерно на десять этажей. Глядя на предметы в комнате, на мебель, на маленький книжный шкаф, набитый сочинениями, названия которых он не различал, на небольшую стопку виниловых грампластинок XX века, на всякий механический хлам, скопившийся на письменном столе, на компьютер, гордо красующийся посреди этой кучи старья и подсоединенный к целой батарее различных устройств, на все это чрезмерное количество деталей, которые его разум наконец смог зафиксировать и различить, Тороп понял, что он не в больничной палате, а в помещении, принадлежащем какому-то частному лицу, живущему на последнем этаже возвышающегося над городом здания.
«Я не в больнице, — подумал он. — Но, вероятно, нахожусь под строгой охраной».
После этой мысли Тороп осознал, что окончательно вернулся.
Теперь Джо-Джейн знала, что вскоре возникнет качественно иной план бытия. На свет появится живая информационная сеть, связав события в сияющую ткань с четким геометрическим узором. Между пространством и временем, между определенными количествами квантов энергии и информации, между каждой частотой, каждым атомом, каждым нуклеотидом этого мира установятся новые взаимосвязи.
Джо-Джейн знала, что это означает. Жуткую термодинамику голодного знания, кидающуюся в толпу подобно хищному зверю. Торпеду биодинамики, отправляющую на дно груз человеческих иллюзий и испытывающую при этом не больше жалости, чем ветер чувствует к руинам, которые продолжает разрушать. Бога не только мертвого, но и испепеленного, разорванного на части и снова изобретенного, готовящегося вскоре залопотать, как младенец, скулящий в самой гуще обломков. Бога, одним ударом обращающего в прах весь тысячелетний труд людей, которые упорно старались не допустить подобного. Внезапный и полный распад древних структур. Избавление от человечества, как от старой змеиной кожи во время давно ожидаемой линьки — процесса, на который давно надеялись и который все никак не начинался. Неподготовленную метаморфозу, предпринятую природой, решившей перевернуть страницу, закончить одну главу и начать другую. Взрывное переустройство космоса, полностью обновляющегося изнутри, начиная с недр его черных дыр, невыразимых как самые тайные, сакральные языки. Большой взрыв в ритме рок-н-ролл.[126]