Выбрать главу

    Но несмотря даже на это преображение, не стало с того дня Ракели жизни в Глосдэйле. Её чурались, смотрели косо, зажимали носы при её приближении, а иных и тошнило — ничего не поделаешь, не у всех желудки и нервы крепкие. И звали её не иначе как «Огарок». О былом почтительном интересе и речи не было. Тогда Ракель не жалея ушла из деревни и стала жить под старым мощным дубом в Сизом Кроме, если такое существование можно назвать жизнью. Снесла туда всё, что уцелело из хозяйства, приставила к дубу какой-никакой шалаш, в нём и пряталась в непогоду. Была одна каждый день и всякую ночь, и вечера и утра проводила в немом одиночестве. Никто теперь не шёл к ней за советом, никто не спрашивал зелья, никто не приносил свежей сплетни про бедокура кузнеца Огви или простушку Диммели, что вечно попадёт в какой-нибудь переплёт; никто не торопился первым принести весть о свадьбе или похоронах.

    Дни шли за днями, ничего не менялось в жизни мало кому интересной деревушки Глосдэйл, и происшествие с Ракелью стало уже забываться, как забывается рано или поздно всё — и хорошее и плохое. Люди забываются теми, кто их любил, и не только любовь, но даже ненависть проигрывает времени, и уж куда дальше, если забываются сами боги, и на смену им приходят новые.

    Дни шли за днями и никто уже не говорил «Сегодня приходила Ракель Огарок — купить свечей, сыру, крынку молока и кусок мыла… Как думаешь, мыло-то ей на что?» Кажется, к ней, к её новому облику, привыкли, и лишь немногие теперь по-прежнему отворачивались при встрече и торопливо осеняли себя крестом. И уже никого, кажется, не тошнило — ко всему привыкает человек.

    А потом имя её вдруг опять запорхало с языка на язык. Многие стали замечать, что в Сизый Кром, к дубу, где жила ведьма, зачастил старый Фолли по прозвищу Конокрад — одинокий изгой, всей деревней почитаемый за ублюдка, каких мало. Хотя как сказать «зачастил»… К девяносто девяти годам прыти у Фолли Конокрада конечно поубавилось и ходил он теперь всё больше с посохом и на небольшие расстояния, да и то пока добредёт от площади до кузницы Огви, пару раз остановится передохнуть. «И чего ему надо? Ну не ворожить же к ней ходит этот прохвост», — говорили одни. «Обычное дело, бес к бесу льнёт», — усмехались другие. А третьи помалкивали, принимая такой многозначительный вид, что поневоле мнилось, будто они знают больше остальных. Но на самом деле, конечно, никто ничего не знал. Даже Клая, которая со дня исхода Ракели из деревни не один час провела в Сизом Кроме, прячась в кустах, наблюдая оттуда за своей жертвой и попивая виски. Порой она напивалась вдрызг, в «сандалии святого Киля», как говаривал в таких случаях патер Ло. Тогда Клая засыпала в своей засаде мертвецким сном до следующего утра и даже не ведала, что Ракель Арведдин по прозвищу Огарок приходила к ней и долго стояла подле, опустив голову, будто бы глядя на свою убийцу, что валялась на траве без чувств, непотребно раскинув ноги, храпя и пуская пьяную слюну. А тридцать шиллингов, полученные за поджог, давно истощились и брякали в потрёпанном кошеле Клаи жалкой горсткой меди, в которой не сразу разглядишь тусклое поблёскивание трёх или четырёх серебряных монет. Всё потому, что виски во фляге у неё на поясе не переводилось — все в деревне знали, что золотистый этот напиток всегда был единственной отрадой её пустой жизни, и чем больше дней проходило, тем больше она пила, словно надеялась утопить в алкоголе какой-то огонь, пожирающий её изнутри, огонь, быть может, более палящий, чем тот, который по её воле обглодал однажды плоть Ракели. Но ведь всякому известно, что никогда ещё виски не погасило ни один огонь, а вот разжечь его может из самой малой искры… Долго стоит Ракель над спящей во хмелю Клаей, прислушивается. Потом покачает головой и идёт обратно к своему шалашу, где её ждёт старик Фолли. Там они сидят у костра, пока огонь совсем не угаснет, не уснёт в подёрнувшихся плёнкой угольях, пока ночь окончательно не укутает небо в свой чёрный плащ с золотистой оторочкой лунного света. Тогда, допив по последней кружке ведьминого чая, уходят в шалаш. «Зря ты не позволяешь мне убить её, пока спит, — скажет Фолли напоследок, возлегая на ложе из душистого сена. — Уж поверь, в руках моих ещё достанет твёрдости, чтобы перерезать ей горло». — «Знаю, но — нет, мне не нужна её смерть», — ответит Ракель, ложась рядом. И больше ни слова не прибавит. Разве что шепнёт призывно: «Люби меня!»