София оперлась здоровой рукой о стену, попыталась перекинуть ноги с кровати вниз. От нечеловеческого усилия на лбу выступила испарина, тело болело так, словно ее каждую секунду колотили десятью железными палками, дробя кости и разрывая сухожилия. Перед глазами плыло. Она успела разглядеть зеленые цифры, бегущие по каким-то мониторам, и удивиться – откуда здесь оборудование, что они еще задумали, эти ублюдки? И почему все белое и голубое? Где неровные стены в облупившейся краске, заплеванный линолеум на полу, посеревший от сырости потолок?
Ладно, потом… А сейчас…
Но сделать ничего ей не дали. Откуда-то появились двое, ворвались к ней, кинулись к постели, деловито переговариваясь между собой. Она сопротивлялась, пыталась отпихивать их, ухитрилась вцепиться здоровой рукой одному в лицо и с удовлетворением заметила, что на щеке осталась царапина с выступившими капельками крови. Тот выругался:
– Tanrim, kahretsin![1]
Так ему! Жаль, что не попала пальцем в глаз, это могло бы вырубить его ненадолго, а со вторым она бы справилась. Даже вот такая – избитая, сломанная – справилась бы. Но их двое. А у нее совсем нет сил. Но там Борис. Боря, Боренька… Нужно любой ценой добраться до него, чтобы никогда больше не слышать потом этого ласкового шепота в ухо…
– Мисс Савинов, успокойтесь. Успокойтесь, прошу вас. С вами все в порядке, вы в больнице. Здесь вам помогут, – увещевал ее тот, с расцарапанной рожей.
И смысл его слов начал постепенно доходить до нее. В больнице… Значит, их все-таки нашли? Служба безопасности отца выследила похитителей и сумела их освободить… Или он врет, этот ублюдок с торчащей из-под врачебной маски черной бородкой? Нет, нет, наверное, не врет… Иначе откуда гипс и эти приборы, и белое… А главное, запах! Тут пахнет иначе – не гнилью, кровью и тупой безысходностью, тут пахнет антисептиком, чистотой, выглаженным бельем… Больница, значит… Больница.
А Борис? Бориса они успели спасти? Где он? Что с ним? Нужно спросить, нужно обязательно узнать. Вдруг они не нашли его, вдруг не знают, что в подвале его не было…
Сначала показалось, что говорить ей не дает торчащая между губ трубка. София, увернувшись от пытавшихся уложить ее обратно на кровать медиков, схватилась за нее пальцами и выдрала изо рта.
– Мисс Савинов, – укоризненно протянул расцарапанный. – Не мешайте нам, пожалуйста, это в ваших же интересах.
София приоткрыла рот, попыталась шевельнуть языком и вдруг с ужасом поняла, что с губ ее не срывается ни звука. Рот просто открывался и закрывался, как у карпа, плавающего в аквариуме в рыбном отделе супермаркета. Ее снова захлестнуло паникой – как же быть, как спросить у них про Бориса, как объяснить? Из последних сил она глухо зарычала, надеясь, что этот жалкий сиплый звук каким-нибудь образом превратится в осмысленные слова.
Но в эту секунду второй медик, последние несколько секунд копошившийся чуть в стороне, подошел ближе и крепко ухватил ее за руку. Под лампочкой сверкнула серебряным огоньком игла шприца, сгиб локтя захолодило, а через секунду тоненько уколола. И София почувствовала, как слабеет, снова немеет тело, как тускнеет желтоватый свет, очертания предметов размываются и уплывают, уплывают обратно в черноту.
– Нужно доложить доктору Сирин, что она пришла в себя. И сообщить близким, – где-то далеко-далеко сказал расцарапанный.
– С близкими у нее не густо, – отозвался второй.
«Сообщите Борису», – попыталась прошептать София. Но язык снова не послушался, и в ту же секунду ее опять поглотила темнота.
Каждый следующий выход из забытья приносил новые открытия, словно влажной тряпкой протирал закопченное во время аварии окно в прошлое Софии. Очистит один уголок – и из него на Софию глянут аквамариновые глаза Бориса, смахнет сажу с другого – и оттуда улыбнется своей заразительной белозубой улыбкой отец. Собственная судьба восстанавливалась у нее в голове медленно, складывалась из кусочков, как пазл. И София так и не могла до конца понять, что именно она вспомнила верно, а что додумала, чтобы связать в одно целое разрозненные яркие эпизоды. Каждая вспышка памяти сопровождалась болью. Все это, однажды уже пережитое, похороненное, затолканное в самый дальний угол, чтобы никогда не доставать, не вытаскивать на поверхность, теперь приходилось проживать заново. Память будто бы мстила Софии за то, что той слишком долго удавалось ее обманывать, и теперь заставляла часами гадать, что было после того или иного эпизода, а потом вдруг выдавала безжалостную правду.