Дюла Ийеш высказался против «poète maudit»[39],{102}. Я понимаю, что побудило его к этому: слишком многие версификаторы и честолюбцы, которым нечего сказать людям, скрывают свое собственное равнодушие к обществу и свой страх за обозначением, которое они сами к себе прилагают, но которое по праву принадлежит совершенно другим. От Аполлинера, ставшего жертвой первой мировой войны, я перехожу прямо к великим поэтам этой гостеприимной страны: к Ади и Аттиле Йожефу, слишком ранняя смерть которых в межвоенное время ложится виной на милитаристское общество. Они, как и многие другие представители почти всех наций, были убиты обществом, не умеющим ценить поэзию. А эти поэты любили человека и служили ему. Шарлатаны, литературные ремесленники — это другое дело. Они не смеют оправдывать свои жалкие поделки ссылкой на жертвы поэтов, сражавшихся за поэзию и погибших в этой борьбе.
Новаторство, традицию нельзя ни отрицать, ни регламентировать или предписывать. Случается, что в определенные исторические моменты невозможно продолжать определенную традицию, даже если она очень ценна. Не всегда и новаторство является новаторством потому только, что оно громко кричит об этом. Поэзия должна говорить по-человечески; она произносит человеческие слова, пока обращается хотя бы к одному-единственному живому существу. Самая сложная поэзия также принадлежит к сфере человека, если она хочет быть понятой. Все другое, «poésie gratuite»[40] или как ее там называют, — это подделка под поэзию. И здесь не мешало бы вспомнить слова Маяковского, который находил смешным то обстоятельство, что никто не хвастает своим непониманием математики или французского языка, в то время как повсюду принято с торжествующим видом провозглашать, что ты не понимаешь того или иного стихотворения. Этим словам Маяковского уже, между прочим, тридцать пять лет.
Я считаю совершенно абсурдным вступать в войну с «измами». Это занятие для тех, кому литература служит чем-то вроде военной игры в ящике с песком, где они одерживают иллюзорные победы над вымышленным противником (а действительность выглядит совершенно иначе). Я думаю, что литературу скорее следовало бы рассматривать как читальный зал или лабораторию. Там не говорят много, там обогащают себя новыми знаниями, там ищут истину. Что же касается «измов», то критикам и историкам необходимы понятия, которыми они могли бы обозначать школы или периоды. Почти сто лет тому назад некоторые парижские критики хотели дискредитировать нескольких художников, которые были им не по нутру, — они назвали их презрительно «импрессионистами». Никто не помнит больше этого эпизода. Сегодня еще находятся кое-где люди, считающие немецких и скандинавских экспрессионистов, французских и испанских кубистов опасными для молодежи. Они совершенно не заметили, что протекло время и они говорят уже о классиках, что оптические и словесные открытия сюрреалистов уже давно вошли в повседневный обиход. Потому что настоящее новаторство, авангард без кавычек — это не антипод традиции, а живительная сила новой традиции.
Сегодня задача состоит в том, чтобы меньше говорить об «измах», отказаться от клише, ненужной полемики, ярлыков, которые наклеены вдоль и поперек на имена великих художников. Вместо этого следует читать произведения этих художников и склонять других к тому, чтобы они тоже читали.
Путь, по которому пойдет новая поэзия, трудно определить, но это будет, несомненно, путь правды, о которой Антонио Грамши сказал, что она революционна.
Новая поэзия будет, вероятно, задаваться вопросом о сущности человека, ее предметом будет не столько абстрактное человечество, сколько конкретный человек. Возможно, она будет похожа на поэзию английских метафизиков семнадцатого века{103}. Я думаю, что последние великие стихотворения Арагона, от «Поэтов» до «Одержимого Эльзой», — впечатляющие примеры этой тенденции.
1964