Кто был этот Веркор, автор «Молчания моря», знал тогда лишь один ближайший его сподвижник, Пьер де Лескюр; кроме него, ни одна живая душа, даже жена и члены семьи Веркора. Писательская слава, пришедшая к нему уже в годы подполья, тот факт, что его новелла сразу же была переведена на несколько языков и люди утверждали, нередко в его присутствии, что за этим nom de guerre[43] скрывается известный писатель, — все это ни разу не заставило его заколебаться и, хотя бы однажды, отказаться от своей поразительной дисциплинированности. Тщеславие, или хотя бы понятное чувство удовлетворения тем, что тебя признали, не могло на него повлиять и не изменило его поведения. Когда однажды приятельница в лицо сказала ему, что он и есть Веркор, она-де обнаружила в книге орфографическую ошибку, которая характерна лишь для него, он постарался ловко рассеять ее подозрения, признав с сокрушенной миной, что ошибка и в самом деле исходит от него, — он изменил написание автора перед отдачей в печать, потому что считал свою версию единственно правильной.
В манифесте «Полночного издательства», который печатался в каждой выходящей в нем книге, говорилось:
«В известную пору истории Франции некоторые префекты «отменяли» тех писателей, которые отказывались петь хвалу их повелителю. О писателях иного рода один повелитель сказал так: «Я открыл им мою приемную, и они ринулись в нее толпой».
Еще остались во Франции писатели, которые не сидят в приемных и не повинуются приказам. Они глубоко ощущают, что мысль должна иметь возможность себя выразить, чтобы воздействовать при этом на другие мысли, и прежде всего по той причине, что дух умирает, когда он не имеет возможности себя воплотить…»
1969
Перевод Е. Маркович.
В последний час{111}
«В последний час» — так называется (по заголовку одной из статей Оскара Кокошки) небольшая книга, вышедшая недавно в дрезденском издательстве «Ферлаг дер кунст». Это второй том издаваемой Дитером Шмидтом антологии статей и писем немецких художников XX века, охватывающий период 1933—1945 годов. Насколько мне известно, впервые перед читателями ГДР здесь раскрывается в документах одна из самых горьких, самых постыдных и самых героических страниц истории немецкого искусства. До сих пор этот период был известен у нас лишь в самых общих чертах. Ибо как бы последовательно мы ни старались разъяснить современникам суть фашизма во всех областях жизни, здесь, в области изобразительного искусства, многое для широких кругов оставалось неизвестным; а кое-что, уже известное, было снова забыто.
30 января 1933 года. Гитлер пришел к власти. Среди первых деятелей искусства, на которых он ополчился, был ряд членов тогдашней Прусской академии искусств. Три дня на рекламных тумбах Берлина висел плакат, призывавший к объединению усилий СДПГ и КПГ в борьбе против фашизма; среди подписавших этот призыв были Генрих Манн и Кете Кольвиц. Их принудили выйти из Академии. Но для вышвырнутых за порог явно хотели оставить лазейку, ибо в одном из писем, адресованных Кете Кольвиц, говорится, что она не должна разочаровывать рабочих, которые в нее верят. И вот слово берет сама Кете Кольвиц:
«Я хочу — и я должна — остаться среди пострадавших. Материальный ущерб, о котором ты говоришь, — лишь естественное следствие. Тысячи людей находятся в таком же положении. Тут не на что жаловаться».