Дидимус Маунтейн (Томас Хилл) опубликовал узловые садовые образцы в своем альбоме «Лабиринт садовода» (1577) и предложил высаживать их многолетними чабрецом и иссопом. Некоторые варианты создавались только из лаванды и других пряных трав. К 1620 году, когда Джон Паркинсон подсказал, что узлы «предпочтительнее… в сочетании с диковинными цветами», такими как желтый нарцисс, шафран, лилии, тюльпаны и анемоны, сады стали более разноцветными, а то и вовсе по-настоящему диковинными. Некоторые узлы были большими и довольно сложными. Генрих VIII повелел выплести из растений инициалы его имени и имени его второй жены — Анны Болейн в узловых садах Хэмптон-Корта. (Можно представить себе, каких трудов стоило садовникам пересаживать клумбу заново после того, как Анне Болейн отрубили голову. И интересно, предлагали ли они новые крученые монограммы для каждой из ее последовательниц?) Отдельные переплетения соединялись друг с другом полосками травы или выложенными гравием декоративными дорожками, а также тщательно подстриженными живыми изгородями — пока целые сады не превращались в обширную панораму самостоятельных или парных узлов. Но ни одному из этих узоров не дозволялось дорастать выше человеческого колена.
Запутанность узловых узоров привлекала многих художников — очевидно, именно тем, что была так трудна. Леонардо да Винчи, который пробовал все новое, попробовал и этот мотив. А Альбрехт Дюрер последовал его примеру и в 1506–1507 годах создал в Венеции шесть виртуозных «узловых» гравюр. В результате получилось бесконечное переплетение линий, пролегающих над и под друг другом и не имеющих ни начала, ни конца. Такие проявления величайшего уровня художественного мастерства, безусловно, впечатляют, но, как ни крути, это никакие не лабиринты.
Бен Джонсон, более молодой, более скандальный и, возможно, более популярный современник Шекспира, объединил узлы и лабиринты в нескольких строках «маски» под названием «Удовольствие, сведенное к добродетели» (1618). Эти «маски» (masque) обычно представляли собой целые спектакли с музыкой, танцами и потрясающими театральными эффектами, исполняемыми под открытым небом в саду. По сути, они сами на время превращались в садовое украшение. Дедал — один из персонажей Джонсона, и он говорит почти как учитель танцев[35]:
Фрэнсис Бэкон, еще один современник Шекспира, терпеть не мог узловые сады и, в отличие от Джонсонова Дедала, не видел в них никаких великих метафизических истин. Часть гениальности Бэкона заключалась в том, что он мог — и не раз это доказывал — писать практически о чем угодно, включая советы по благоустройству сада площадью четыре акра. В своем эссе на эту тему («О садах») он отмечал: «Что же до создания цветочных клумб и фигур из растений… пускай располагаются они под окнами дома… пускай они всего лишь забавляют: бывают среди них прекрасные, но чаще — просто тарталетки». Забава, узор на открытом пироге (а может, автор играл в слова, ведь в английском «тарталетка» — это еще и девушка-потаскушка): Бэкон дает понять, что относится к замысловатым клумбам скептически, но самое главное здесь — его слова про наблюдение за клумбами из окна. Петляющие клумбы — это не лабиринты, придуманные для того, чтобы по ним ходили и взаимодействовали с ними. На их узоры следует смотреть издалека — с террасы, из дома поблизости, из окна гостиной или — если принять во внимание приписываемый им любовный подтекст — из спальни. Художественные сети из тропинок никуда не ведут. Их создавали не для того, чтобы по ним ходили. Ведь и в самом деле оценить их по заслугам можно, только если смотреть на такие клумбы с большого расстояния, да к тому же — сверху. Близко подходят к ним только садовники. Даже сегодня туристы, купившие входной билет в какой-нибудь дворец, чаще всего после беглого осмотра интерьера разворачиваются спиной к внутреннему убранству и долго любуются через окно пустующим садом внизу. По своей природе узловой сад — это пустой сад.