— У него все хорошо, много работает.
Мать снова помолчала.
— А Элизабетта? Как она?
— Прекрасно, наверное. Я с ней не вижусь. Она меня больше не интересует.
— О. — Мать моргнула, лицо ее смягчилось. — Надеюсь, ты понял, почему мы возражали.
— Да, но я с вами не согласен.
— Даже после всего, что случилось? Эти жуткие расовые законы запрещают смешанные браки! — Мать указала на белый конверт, и Сандро не сумел подавить зародившееся в душе негодование.
— Если уж на то пошло, мама, это должно бы заставить тебя усомниться в своих взглядах.
— О чем ты? Расовые законы доказывают: евреи должны сплотиться. Над общиной нависла угроза.
— Я предпочитаю не уподобляться тем, кто проводит политику дискриминации. Это дело принципа…
— Прекрасно, Сандро, — огрызнулась мать. — Где-то ты умен, а где-то не совсем, но не хочется спорить. Неужели нужен еще повод для огорчения? Мне и с этим конвертом волнений хватает, стоит ли больше переживать?
— Так давай его откроем. — Сандро с досадой схватил конверт. — Не хочешь ты — открою я.
— Нет, Сандро, я тебе запрещаю. — Мать потянулась к конверту, и Сандро в тот же миг отдернул руку. Конверт разорвался надвое — половина осталась в руках у Джеммы, а вторая — у Сандро. Как раз в этот миг открылась дверь и вошел отец. Он улыбался, пока не понял, что Сандро с матерью ссорятся. Массимо поставил свой портфель и поспешил в столовую.
— Что у вас здесь происходит, — озадаченно спросил он. — Что это за бумаги?
— Это из Demorazza. — Мать забрала вторую половину конверта у Сандро и обе передала мужу. — Прости.
— И я прошу прощения, папа, — быстро сказал Сандро. — Это я виноват. Хотел открыть его, а мама запретила.
— Что вы натворили? Это важный юридический документ! — Отец в ужасе извлек части белого листа из половинок конверта, а затем положил обе стороны на стол и совместил. Мать встала за его левым плечом, а Сандро — за правым. Опустив взгляд, он увидел, что половинки документа совпали неравномерно, но надпись была разборчивой — и ужасающей.
NEGATO[89] — гласили большие буквы рукописного шрифта.
— Нет, — прохрипел отец.
Мать ахнула.
Сандро остолбенел.
Отец подвигал обе половинки листа вверх-вниз, пытаясь снова их совместить, будто это могло повлиять на результат.
— Нет, нет, нет, нет… — повторял он снова и снова.
— Ох… — Его мать положила руку на костлявое плечо отца, но тот, казалось, ничего не заметил.
— Они не могли отказать нам! Они бы так с нами не поступили! Они не стали бы так поступать со мной! — Отец все продолжал прилаживать друг к другу две половинки приговора. — Я ведь почти фашист «первого часа»! Я изо всех сил старался помогать партии! Они не могут так обращаться с моей семьей! Со мной!
— Пожалуйста, Массимо. — Мать похлопала отца по спине. — Мы найдем способ…
— Дуче не поступил бы так со мной. Моя страна… — Отец поднял голову, покачал головой, его взгляд был безумен, губы дрожали.
Сандро встревожился: он никогда не видел отца в таком отчаянии. У матери на глаза навернулись слезы, и она попятилась, разволновавшись, как и Сандро.
Он понял, что должен что-то предпринять. Сандро взял отца за плечи и повернул лицом к себе.
— Папа, давай подумаем вместе, как обычно. Мы найдем решение.
— Его нет, нет, нам конец! Не знаю, что делать.
Сандро был совершенно обескуражен, но не подал виду.
— Мы можем подать апелляцию? Можно ли обжаловать это постановление, как в обычном суде?
— Нет, нет, нет, ничего подобного в законе нет! Решение окончательное! — Отец смотрел на сына, не видя его, — или так Сандро показалось.
— Папа, давай подумаем. Должен быть какой-то способ решить проблему, и мы его найдем.
— Я для стольких людей добился особого статуса, как мне могли отказать? Почему мне отказали? Почему?
— Ты уверен, что постановление окончательное? Оно ведь написано от руки. Не очень-то похоже на официальное. Может быть, это просто какая-то отметка, или…
— Нет, нет! Это окончательное постановление, многим приходят написанные от руки отказы. Эти решения принимают чиновники! Они не юристы, а бюрократы! Потому там такие каракули! — Отец снова покачал головой. — Возможно, мой случай сомнительный, ведь я не вступил в партию в 1923 году, а списки открыли только в 1924-м. Но почему они опираются именно на это — простую формальность? Почему они выступили против одного из своих? Это же фашистский орган, который отказал одному из самых преданных фашистов в общине, да и во всем Риме! Столько людей получило особый статус — ведь я сам писал заявления, а они были гораздо менее достойны! Как они могли отказать нам? Это катастрофа!