Четырнадцатого августа, в тот самый, навсегда отпечатавшийся в памяти Шарлотты день, она в очередной раз ехала с месье Ланжвеном на машине. Была среда, и она, как всегда в среду после обеда, была свободна. Однако в этот раз, когда они подъехали к Пляс де ля Пэ, он, вместо того чтобы, как обычно, высадить ее и поехать по своим делам, сказал:
— Сегодня я в вашем распоряжении.
Говорил он по-французски. И улыбался.
Как и у нее, у него несколько часов «на руках»[8]. В Сен-Сераз он повез ее специально — это она поняла уже потом. По средам он подвозил ее, потому что это было ему по дороге, — сегодня же, решила она, он повез ее, просто чтобы не нарушать традицию.
— Я могла бы сесть у ворот в автобус, — сказала она.
Он улыбнулся опять:
— И совершенно напрасно, Шарлотта.
Его чувства проявились в этих словах впервые. Шарлотта не знала, что сказать в ответ. Она смешалась и сама почувствовала, что покраснела. «Он такой очаровательный, — писала она домой. — Они оба, и месье и мадам, очаровательные люди. Иначе и не скажешь».
— Давайте поедем куда-нибудь в другое место, Шарлотта. Здесь делать нечего.
Она отрицательно покачала головой. Ей надо кое-что купить, сказала она, а потом она, как всегда, вернется домой на автобусе. С ней все будет в порядке, пусть он не беспокоится.
— Что вы будете делать, Шарлотта? Опять любоваться церковью? Здешний музей ничего особенного собой не представляет. Выпить чашку кофе — дело недолгое.
Французский язык, совершенствоваться в котором отправил ее отец, был у нее еще весьма далек от совершенства. Запинаясь, она ответила, что любит уезжать по средам из Массюэри. И тут же подумала, что больше всего в этих поездках ей нравится сидеть в машине рядом с месье Ланжвеном. Раньше она не решалась себе в этом признаться..
— Идите в магазин, — сказал месье Ланжвен. — Я подожду.
Когда она вернулась, он повез ее в сельскую гостиницу, находившуюся почти в пятидесяти километрах от Сен-Сераз. Гостиница стояла на берегу реки, здание было увито плющом, в саду ворковали голуби, рядом бежал ручей. Они сели за столик под буком, однако никто не поспешил подойти к ним, спросить, что им принести. Сад выглядел заброшенным, гостиница — тоже. Все кругом словно бы погрузилось в глубокий сон.
— Вам хорошо в Массюэри, Шарлотта?
Она находилась от него на расстоянии не меньше трех футов и все же ощущала исходившую от него нежность, от которой у нее слегка кружилась голова. Она почувствовала легкий зуд, как будто он коснулся ее руки кончиками пальцев, и от этого прикосновения по всему ее телу пробежала судорога. А между тем им с с не касался. Она заставила себя подумав о ею детях, попробовала представить себе Колетт и расшалившихся близнецов. Попробовала представить себе г-жу Ланжвен, ее мягкий, ровный голос. Но ничего не получилось. Был только человек, с которым она приехала, его стоявшая поодаль белая машина и маленький круглый стол, за которым они сидели. Совершался какой-то обман. И в обмане этом участвовали они оба.
— Да, сейчас мне хорошо в Массюэри.
— А раньше?
— Раньше было немного одиноко.
С папкой в руке Шарлотта быстро идет по серым декабрьским улицам. Когда-то давно была у нее и другая литография: круглый белый стол, за ним сидят две безликие фигуры. И еще одна: три женщины, едва заметные в густой пелене дождя, прячутся в мокрых кустах. Были и другие, много других: залитый солнцем особняк в Массюэри, играющие дети, белый «ситроэн» — внутри никого.