Блестящий ряд! Кажется, его можно продолжать и бесконечно восхищаться прекрасными женщинами, одаренными художественными и чисто женскими талантами, но скажите мне, какой из этих Венер представилась возможность навсегда остаться в истории человечества и стать символом наступающей эпохи, богиней со знаком минус, яростной Парвати[7], темной Шакти[8], оторвой из предместий большого города, «Маленькой Верой»[9] Парижа девятнадцатого века, чертовкой, чьей-то королевой на одну ночь, колдуньей, ведьмой, раздувающей по ночам угли в надежде выплавить огненного человечка гомункулуса? Какой из миллионов и десятков миллионов обычных женщин планеты Земля выпала такая удача? Кого выберет капризный и насмешливый случай? Не каждая гризетка из тех, кому выпадал такой шанс, оказывалась готовой принять на себя роль новой иконы, роль идола — ниспровергателя эталонов буржуазной правильной жизни, правильной красоты и правильной, хотя и многократно попранной, ханжеской буржуазной морали.
Иконы, случайно попавшие в фокус общественного внимания, — они едва ли понимали божественные откровения своих дружков-художников, испачканных красками пророков своего времени, суть кровавых столкновений идей, режимов, честолюбий и тщеславий, ломку старой жизни и зарождение ростков новой, свидетельницами которых оказались. Они просто жили, думали о том, как заработать лишний франк или даже несколько сантимов, пили абсент, курили опий, покупали модные тряпки, хитрили, врали, обманывали, продавали свое молодое тело или просто любили понравившегося молодого рабочего на мятых, мокрых от пота простынях, подхватывая гонорею, заражая этим добром своих дружков и пророков палитры и кисти. И даже не подозревали, что их наглые, по-деревенски безыскусные лица, их смехотворные, претенциозные наряды и прически проткнут огненным лучом неумолимый поток времени и превратятся в языческие иконы будущих времен и народов. Они просто жили, как умели.
Агостина Сегатори, итальянка из Анконы, позировавшая Коро, Жерому, Делакруа, Мане, Тулуз-Лотреку, любовница Ван Гога и Дантана, хозяйка популярного среди художников и писателей кафе «Тамбурин» на бульваре Клиши. Чем так уж была интересна эта итальянка, чем она привлекла своих современников? Нам этого уже не понять, но мы идем на выставки, листаем альбомы, любуемся, недоумеваем и обсуждаем портреты этого идола — «Агостина», «Итальянка Агостина», «Агостина Сегатори в кафе Тамбурин», «Розовая пудра», «Лежащая обнаженная», «Литье с натуры», — написанные крупнейшими мастерами того времени.
Жанна Дюваль, креолка с Гаити, которую Бодлер, один из величайших мыслителей эпохи, любил больше всех на свете. Черная Венера, как он называл ее, символизировала для Бодлера опасную красоту, сексуальность и тайну креольской женщины. Он посвятил Жанне множество стихов, среди них такие шедевры, как «Экзотический аромат» и «Падаль». И Бодлер, и Дюваль увлекались опиумом, оба умерли от «итальянской болезни»[10].
До нас дошли портреты мадам Дюваль работы Курбе и Эдуарда Мане.
Внимательным взглядом рассматриваем небрежные, казалось бы, кое-как наброшенные на холст мазки. Увы, сколько бы мы ни вглядывались, мы увидим этих женщин уже не так, как современники. Мы обречены лицезреть их через закопченное стекло веков, через паутину небылиц и выдумок, через мифы и страшилки, через ужас и мрак пророчеств будущего нашей с вами популяции нечестивых потомков, так красиво начинавшейся в Эдеме.
Интересно, а какими увидят нас потомки? Наверное, совсем не так, как мы сами себя воспринимаем. Впитанные с детских лет легенды, размытые романтические представления о самих себе втиснуты в жесткие схемы «правильной морали», зажаты безжалостными механизмами тотального самооправдания, которые превращают гордого homo sapiens в ходульного «человека в футляре» и спасают наши слабые души от волчьих капканов и ледяных пропастей безумия.
Как они, еще не избалованные вниманием дети французской богемы, сумели прозреть грядущее в мутной суете обывателей, панельных девок, в кабачном угаре Латинского квартала? Пророчества, предсказания будущего, предвозвестия взлетов индустриального общества и неизбежного падения нравов — все сбылось! И вот мы теперь живем в этом предугаданном ими будущем. Волшебная сила искусства: все сказанное сбудется, все, о чем мечтаешь, обязательно произойдет, и ружье, висящее на стене в первом акте, обязательно выстрелит в последнем. Новые формы искусства взрывают привычную повседневность, из небытия появляются невиданные конструкции социума, кажущиеся вначале оскорбительными, профанированными, неестественными и решительно невозможными.
Отчего провидение смеется над нами, почему так случилось, что натурщицей для «Олимпии», знаковой картины, объявившей об окончании лукавой эпохи искусства выдуманных, манерных, притворных, приторных идеалов, стала маленькая розовая «креветка» Викторин Мёран?
В девятнадцатом веке в девятом округе Парижа вокруг церкви Норт-Дам-де-Лорет проживало большое количество бедных девушек: цветочниц, модисток, швей, хористок. Боевой формой этой армии было простенькое серое платье, за что и прозвали их гризетками[11].
Париж, перестроенный бароном Османом, стал, без преувеличения, самым роскошным городом тогдашнего мира. Прежним беднякам и нищим жить в этом городе стало невозможно; они либо ушли в небытие, либо схлынули в провинцию. А девицы, обладавшие ремеслом, выжили. И не просто выжили, а стали достопримечательностью блистательного Парижа. Добывая средства к существованию собственным трудом, эти девушки впервые во Франции, а возможно, и в Европе стали строить свою жизнь по собственному разумению и вкусу.
До той поры женская судьба определялась теми, кто «нес за нее ответственность»: сначала отцом, а потом — мужем. Главным событием жизни и главной надеждой девушки в то время было замужество. Если замужество не получалось, считалось, что судьба не задалась. И какие тогда альтернативы? Монашество и проституция, вот, казалось бы, и все. Парижские гризетки указали еще один выход — свободная женщина буржуазного социума.
Многие из них отличались легким нравом. Веселые, живые, находчивые, острые на язык, гризетки могли выступать в различных амплуа — разыгрывать неприступных дам или неожиданно превращаться в самых разгульных и отчаянных кокоток.
В отличие от профессиональных проституток, они сами выбирали возлюбленных. Во-первых, это были ровесники, парижские молодые люди, студенты, художники, музыканты — les amants de coeur (любовники для сердца). Связь с ними была веселой и недолгой. Этим кавалерам девушки посвящали воскресенья, ездили с ними в пригороды Парижа, устраивали пикники, катались на лодках.
Во-вторых, мужчины зрелых лет, как правило, буржуа, обремененные делами и семьей. С такими «папиками» гризетки встречались один или два раза в неделю. О бескорыстной любви здесь, конечно, не могло быть и речи — свежее тело и молодые поцелуи гризетки давали ей существенную надбавку к заработку.
Вскоре подобных девушек стали называть лоретками (от названия квартала Нотр-Дам-де-Лорет). Часто это означало «женщина легкого поведения», иногда — «кокотка», но звучало все-таки не столь унизительно, как уличная девка, хотя и не столь претенциозно, как куртизанка.