— Господи! Господи! — вскрикнула царица, бросившись к нему. — Что ты, Иван Иваныч? Ну, очнись, очнись!
Бецкий не отвечал. Шея была еще теплая, но заметная прежде жилка возле ключицы уже не билась.
— Слышишь меня, очнись! — продолжала теребить его государыня. — Ну, очнись, пожалуйста!
Странный хрип прозвучал у старика глубоко в груди.
— Жив, курилка! — обрадовалась она.
Но лакей только покачал головой:
— Не, преставился, ваше императорское величество. То душа его выходила из тела.
Он устроил барина на кровати и укрыл ноги простыней. Ловко вправил язык. А Екатерина смежила Бецкому веки. Села и расплакалась. Тихо, не навзрыд. Только тут почувствовав со всей остротой свое одиночество. Кто опустит ей веки? И когда? Неужели скоро?
Прибежали Bibi, Осип Де Рибас и Протасова. Начали кудахтать, креститься. Самодержица попросила:
— Дайте мне платок. Свой испачкала его кровью.
А потом обнялась с Анастасией, и они заплакали вместе. Может, две сестры?..
Вице-адмиралу передали два медных пятака, он их положил на веки покойному. И пробормотал что-то по-испански — видно, из молитвы.
Долго стояли молча. Свечка догорала в подсвечнике. Тикали часы где-то через комнату.
Наконец, они пробили два раза.
— Неужели два? — спохватилась императрица. — Надо ехать.
— Два часа осени, — вдруг сказал по-русски Де Рибас.
А его жена продолжила элегически:
— Да, Иван Иваныч ушел, и как раз лето кончилось. Лето нашей жизни…
Молча обнялась с Екатериной и Королевой. Вице-адмирал поцеловал гостьям руки. Проводил до дверей. И спросил по-французски:
— Ждать ли ваше величество на похоронах?
Та ответила, сидя уже в коляске:
— Нет, не думаю. Впрочем, посмотрю. Но в любом случае говорить о моих ночных визитах в ваш дом никому не следует.
— Понимаю. И повинуюсь.
Вот и всё, отмучился. И его душе стало и легко, и безоблачно. Царствие тебе небесное, отче… Я подумала «отче»? Вот ведь — ненароком… Может, правда? Неужели? Это теперь не важно. Он и сам не знал точно. Главное, что гордился мною. Не всегда, конечно, иногда ругал… По-отечески… Ну, так кто дочек не ругает?.. В основном гордился. Неу каждого дочка — императрица! Или, скажем, не дочка, а падчерица. Тут уж ошибки быть не может. Спи спокойно, любезный Иван Иваныч. Я тебя никогда не забуду.
— Дождик начался, — в темноте сказала Протасова.
— Это хорошо — дождик. Для земли хорошо и для людей. И для Бецкого хорошо: уезжать в дождь — добрая примета.
Были у Таврического дворца в половине третьего. Обратила внимание, что у Зубова свет в окошке. Да неужто Платон изменяет ей с кем-нибудь из фрейлин? Взволновавшись, необычно быстро для своей грузности поспешила в его покои. Даже запыхалась на лестнице. Резко открыла дверь в его спальню.
Фаворит лежал на кровати под балдахином и при свете канделябра увлеченно читал какую-то книжку. Даже не заметил в первый момент появления государыни. Но потом вздрогнул и невольно сел.
— Боже мой! — воскликнул. — Это вы?! — протянул руку за халатом, чтобы встать.
— Ах, лежи, лежи, не тревожься. — Подошла, села с краешка. — Что за книга? Что нас так собой поглотило?
Он слегка скривился:
— Англичанка, Ann Radcliffe. «The mysteries of Udolpho»[56]. Приключения, мистика. Ерунда, конечно, но немало занимательно.
— Ты известный англоман. Это правда, что твоя сестренка Оленька — полюбовница английского посланника в России Уитворда?
Зубов сморщил нос:
— Вам и это известно, ваше величество? Что ж, скрывать не стану — есть у них амуры… Но понять Ольгу можно: даме двадцать девять, а ее супруг Жеребцов ни на что уже не способен!
— Я не осуждаю, голубчик, просто интересуюсь.
— Книжка эта от посланника тоже. Ольга передала. Вся Европа читает эту Radcliffe. У нее еще несколько романов в таком же духе.
— Как закончишь — дай.
— Господи, берите теперь же, я потом дочту.
— Нет, такие жертвы мне не нужны. — Провела ладонью в перчатке по его щеке. — Но не стоит читать так поздно. Ты мне нужен свеженьким и бодреньким.
У Платона загорелись глаза:
— Вы… желаете?.. — Он подался вперед.
— Ш-ш, дурашка. Не теперь, сказала. Я не в настроении нынче и хочу прилечь в одиночестве.
— Вы куда-то ездили? Неужели к Бецкому?
Государыня погрустнела. Помолчав, сказала:
— Бецкий умер три часа назад…
Зубов перекрестился: