— Оттого что вы, мадемуазель, и ваш дядюшка граф Орлов разлучили нас.
Королева вспыхнула:
— Это клевета! Видит Бог…
Но Алымова ее перебила:
— Ах, не поминайте Господа всуе, коли знаете, что сами неправы! Вы добились перевода моего в свиту его императорского высочества Павла Петровича, зная наперед, что из этого выйдет!
— Что же вышло?
— То, что его высочество сразу же воспользовался моей наивностью и беспомощностью — я ведь не посмела бы отказать самому наследнику российского трона!
Самодержица хмыкнула:
— О, Павлушка — он такой озорник, это верно.
— …и когда стало ясно, что затяжелела, — неожиданно твердо продолжила Глаша, — чтобы как-то замять это дело… вы нашли вдовца, старше на 20 лет, согласившегося взять меня на сносях, — Алексея Андреевича Ржевского!
— Да, я помню, именно так и было, — очень некстати влезла Перекусихина.
— Вас-то кто спрашивает?! — огрызнулась Протасова. — И вообще было всё не так! — Помолчав, добавила: — Главную роль сыграли не мы с дядюшкой, а мадам Де Рибас! Мы лишь помогли всё устроить с Ржевским — это правда. А интригу плела она, она, дабы разлучить Бецкого с Алым-кой и самой завладеть наследством Иван Иваныча после его смерти!
Все подавленно замолчали. Атмосферу разрядила императрица:
— Как бы там ни было, ты, Алымушка, вряд ли была бы счастлива с Бецким. Все ж таки 20 лет разницы с мужем — это не 60!
— 54, — уточнила Глафира.
— О, существенная поправка! — рассмеялась Екатерина. — Он годился тебе не в мужья, не в отцы даже, а в дедушки! Ну, допустим, был тогда еще крепок как мужчина. Но надолго ли? Год, другой — и всё. Ты же — юная, красивая, озорная — стала бы ему изменять с молодыми. Он бы ревновал. Может быть, выслеживал. Учинял скандалы. И твоя семейная жизнь превратилась бы в ад!
Ржевская сидела понурившись.
— Так что ни о чем не жалей, — подытожила государыня. — Как обычно повторял Кандид у Вольтера: «Tout est pour le mieux dans le meilleur des mondes!»[62]
— Вы, конечно, правы, — слабым голосом отозвалась Глаша. — Только Бецкий с горя ослеп. А затем и вовсе его поразил удар…
— Значит, на роду было так написано, — веско заключила царица. — Некого винить. Сам виновен, что влюбился в молоденькую. Знал ведь наперед, старый дуралей, что в таком возрасте страстные амуры оборачиваются недугами. После семидесяти о душе надо думать, а не об алькове!
Все подобострастно зафыркали, кроме Алымовой: та молчала, как истукан.
— Ладно, о покойном — или хорошо, или ничего. А поэтому помянем еще раз светлой памяти Ивана Ивановича. — Государыня подняла бокал. — Спи спокойно, добрый, верный друг. Ты навечно в наших сердцах. И не нам осуждать твои порывы. В главном ты велик. И покойся с миром!
Выпили опять же не чокаясь, Глаша продолжала утирать слезы, но уже украдкой и не привлекая внимания.
Вскоре разговор перешел с Бецкого на другие, более приземленные, предметы, и обед превратился из поминок в рядовое застолье; жизнь брала свое, и никто, кроме Ржевской, больше не сожалел об ушедшем.
Только на прощанье самодержица подошла к Алымовой и украдкой сунула ей в руку нечто круглое, прошептав на ухо (сделав вид, будто бы целует ее):
— Это для твоего Павлуши. Распорядись для него на свой вкус…
Павел Алексеевич Ржевский, старший сын Глафиры, по ее легенде, якобы происходил от Павла Петровича, будущего императора российского…
Позже, уже в коляске, женщина разжала ладонь: там лежал золотой перстень с бриллиантами, потянувший не менее чем на 70 тысяч рублей.
Слава Богу, всё закончилось: Бецкий в могиле, скорбные церемонии прошли, и на сердце стало намного легче. Завтра пойду к заутрене, закажу еще одну заупокойную службу и сама помолюсь о его душе. Свечечку поставлю. Пусть ему теплее станет на небесах.
Я надеюсь, он меня простил. Если и считал своей дочерью, вряд ли мог в чем-то упрекнуть. Так, по мелочам. В целом же гордился, преклонялся, даже порой побаивался. Не у каждого дочь — императрица российская. Называемая при жизни Великой! Нет, ему я жизнь не испортила, даже несмотря на историю с Глашкой. Мне расстраиваться грех.
И потом я не виновата, что мой Павел оказался столь уж плодовитым — десять законных детей и с десятка два незаконных!.. Всех, кого я знаю, я облагодетельствовала примерно. А кого не знала — тут уж, не обессудьте, не моя вина.
Просто ему заняться нечем: лишь потешное свое воинство, празднества с балами да амурные приключения. Я его к кормилу не подпускаю, знаю, что наделает мерзких дел, как его покойный папаша — Петр Федорович… Лучше пусть сидит в Гатчине и детей множит — всё вреда меньше государству.