Жил он во дворце на углу Невского проспекта и набережной Мойки, выстроенном по проекту замечательного Растрелли[66]. Трехэтажный, величественный, дом мог считаться по праву настоящим шедевром русского барокко. Пышность фасада не уступала пышности внутреннего убранства. А собранию живописи барона позавидовал бы любой европейский коллекционер.
И еще Александр Сергеевич был масон. Он прошел обряд посвящения еще в Париже, при живом участии русского посланника во Франции графа Головкина, а вернувшись в Россию, влился в одну из лож, членом которой состоял и наследник престола — цесаревич Павел Петрович. И в ту ночь, когда государыня ненароком разоблачила своего фаворита, Строганова у себя дома не было: он присутствовал на собрании ложи в Гатчине. Возвратился только на следующее утро, полусонный, уставший. Выбрался из кареты, бросил на руки привратнику плащ и цилиндр, вяло поздоровался со дворецким:
— Здравствуй, голубчик, Прохор Гаврилович. Что такой встревоженный? Али что стряслось?
Тот, в ливрее и в парике, кланялся учтиво:
— Не могу знать, ваша светлость. Токмо Екатерина Петровна дома не ночевали-с. Возвратились в пятом уже часу, будучи в слезах. Мы не знаем, право, что и подумать.
Александр Сергеевич моментально проснулся, посмотрел на лакея недоуменно:
— Говоришь, вся в слезах? Дома не ночевала? Что за чепуха?
— Не могу знать, ваша светлость.
— Где она сейчас?
— У себя в покоях.
— Хорошо, спасибо.
Озабоченный, он поспешно отправился на супружнику половину. По дороге столкнулся с компаньонкой жены — мадемуазель Доде, привезенной четой из Парижа. Обратился к ней по-французски:
— Где мадам?
Та присела в книксене:
— Отдыхает в спальне. Был ужасный приступ мигрени. И заснула только недавно.
— Приступ мигрени? Это что-то новое. Не припоминаю, раньше с ней случалось ли? А когда она вернулась домой?
Девушка потупилась, опустив глаза:
— Честно говоря, я заснула рано…
— Значит, с вечера ее не было?
— Выезжала по каким-то своим делам…
— По каким таким?
— О, мсье барон, разрешите, я оставлю ваш вопрос без ответа. Существуют вещи, о которых говорить не имею права.
Александр Сергеевич иронично скривился:
— Вот как? Любопытно. Не хотите ли вы сказать, что Екатерина Петровна…
— Нет, нет, ничего не хочу сказать! — замахала руками француженка. — Я умею хранить чужие тайны.
— О! «Чужие тайны»! Между мужем и женой тайн не может быть.
— Пусть тогда жена вам сама расскажет.
— Хорошо, расспросим. Передайте баронессе, что я буду ждать ее в библиотеке в половине первого пополудни.
Снова присела в книксене:
— Как вам будет угодно, мсье…
У себя в комнатах Строганов при помощи слуг разделся, облачился во все домашнее, утонул в кресле, попросил принести кофе и бисквиты. Пил горячий горьковатый напиток (он предпочитал без сливок и без сахара) мелкими глотками, размышляя о случившемся хладнокровно. Судя по смятению в лицах окружавших его людей, нынче произошло нечто неординарное. Первое, что приходит в голову, адюльтер. Если у мадам появились бы затруднения материального характера — скажем, карточный долг или траты на украшения, — не срывалась бы ночью. Если б кто-то из родни заболел или, не дай Бог, умер, он бы уже знал. Да и слуги вряд ли бы таились тогда. Самое похожее — адюльтер. Ночью, в его отсутствие… Что ж, допустим. Как ему себя повести, если подтвердится? Ну, во всяком случае, не уподобляться рогоносцам-мужьям из комедий Мольера. Надо подходить философски к драмам бытия. Женщина может охладеть к своему супругу. И Екатерина Петровна вправе увлечься иным мужчиной. Тут уж ничего не попишешь. Биться в гневе, рвать на голове волосы и стрелять в нее он не станет. Уж в себя — тем более. Чтоб об этом завтра говорили во всех домах Петербурга? Нет, избави Бог. Если подтвердится, надо просто разъехаться на время. Без скандалов, сцен. Благородно, рационально. Тихо разобраться каждый в своих чувствах. И потом решать, как им жить дальше.