— Эй, Мари, Жанна, Изабель! Где вы там? Брат вернулся!
В окнах появились любопытные лица, из ближайших лавочек высыпал народ, люди начали восклицать: «Шарль вернулся! Шарль! Да в какой шикарной карете! Настоящий аристократ!»
На балконе второго этажа появилась пухленькая дама в чепчике, посмотрела вниз и, всплеснув руками, проговорила:
— О, мон Дьё![72] В самом деле Шарль!
— Что, узнала? — рассмеялся господин гувернер.
— Ну, еще бы. Думаешь, если у тебя теперь лысина, стал умнее? — И поспешно скрылась.
Вскоре из парадного показалось все их семейство: посреди шла сухонькая старушка с серыми тусклыми глазами и наполовину беззубым ртом — нижние клыки вылезали на верхнюю губу, как у бегемота; три сестры в одинаковых чепчиках и шейных платках, только юбки разных цветов, но неяркие; а за ними кудлатый песик. Со слезами на глазах стали обнимать, целовать любимого сына и, соответственно, брата. Он их успокаивал:
— Хватит, хватит плакать. Все же хорошо — я приехал.
Познакомил со своими попутчиками. У мадам Ромм появилась в лице растерянность:
— Дорогой Шарль, как же мы поселим у себя этих знатных господ? Столько человек сразу не поместятся. И куда поставить карету с лошадьми?
— Ах, маман, не переживайте. Господа устроятся в лучших номерах на постоялом дворе. Там же разместим и коней с каретой. Я обязан быть при моем подопечном, так что не стесню вас тоже. Мы придем к вам в гости отобедать. Приготовьте моих любимых улиток, запеченных в раковинах, — русские не пробовали таких, я думаю.
Разместившись на постоялом дворе, Воронихин, чтобы скоротать время до обеда, вышел с альбомом на открытую галерею и, полюбовавшись видом окрестностей, начал рисовать расположенную рядом Базилику Сент-Амабль — с островерхой башенкой посреди, на которой высился тонкий ажурный крест. Не заметил, как сзади подошел Григорий Строганов. Оба молодых человека ни разу не говорили друг с другом о своем фактическом родстве: бывший крепостной из стеснения, нежелания казаться навязчивым, а барон из ревности — он считал, что отец не должен был снисходить до холопки. Словом, поначалу вообще не общались, лишь кивали при встрече сдержанно; карточные игры растопили лед, а предельная скромность Андрея и отсутствие каких бы то ни было претензий ни на что успокоили Григория; разумеется, и талант рисовальщика тоже подкупал. Посмотрев с прищуром на набросок Воронихина, сводный брат сказал:
— Интересно, а какой век ее постройки?
Начинающий зодчий ответил:
— Судя по всему, позднее Средневековье. Впрочем, я могу ошибаться, кое-какие элементы говорят и о более раннем происхождении. Думаю, она подвергалась реконструкции не раз.
— Ромм поведал, что святой Амабль — покровитель их города.
— Да, угодник скончался здесь в пятом веке от Рождества Христова. И в самой базилике — его останки.
— Вы пойдете заглянуть внутрь храма? — посмотрел на него Григорий.
— Непременно. Там, должно быть, красиво. Я люблю средневековые витражи.
— Да, я тоже. А хотите, прогуляемся вместе?
На душе Андрея от подобного приглашения сразу потеплело.
— Был бы рад весьма.
— А когда?
— Да хотя бы завтра с утра. Можем посетить мессу и послушать орган. Станем брать Попо?
Но барон поморщился:
— Нет, не нужно. Шалопай, по-моему, равнодушен к таким красотам. И к тому же Ромм не отпустит его одного, сам увяжется с нами, а тогда нам не избежать часовой лекции о святом Амабле.
Воронихин весело рассмеялся:
— Хорошо, согласен.
— Значит, договорились. — И Григорий протянул собеседнику ладонь.
Подивившись такой доброжелательности еще больше, бывший крепостной с удовольствием пожал ему руку. Видимо, воздух цивилизованной Франции действовал на русского аристократа положительно, демократически.
Прожили на родине мсье Шарля три недели в ожидании денег из Петербурга. Городок осмотрели вдоль и поперек, побывали в гостях у многих знакомых и близких гувернера, покатались по живописным окрестностям, подружились с сестрами Ромм, и, конечно же, Воронихин рисовал их портреты, в том числе и самой мадам. Больше всех радовался пребыванию в разлюбезной его сердцу Франции Попо и просил своего наставника ехать дальше не в Швейцарию, как было намечено, а в Париж. Шарль и де Мишель колебались между долгом и своими желаниями, но Григорий настаивал на Швейцарии, говоря, что давал слово дяде — Александру Сергеевичу и отцу — Александру Николаевичу тратить время на образование, а не на гульбу. Воронихин его поддерживал. Наконец, пришли деньги от Строганова, вместе с ними — письмо, где барон сожалел о случившемся с де Ла Колиньером и просил не забывать о цели путешествия — расширение познаний молодых людей, прежде всего в Швейцарии. Что ж, Попо пришлось подчиниться. А тем более Ромм его заверил: перед возвращением в Петербург посетят Париж обязательно. Оставалось только надеяться.