— А от нынешней регентши ничего не жду. Вертихвостка.
— Ах, побойтесь Бога, ваша светлость!
— Говорю, что думаю. И не те у меня года, чтоб кого-то и чего-то бояться. После моего крестного отца дельных на Руси царей не было. Думал, дщерь его, Лизка-толстомяска, будет лучше — и ошибся, ибо вся пошла в мать свою — девку срамную Марту Скавронскую. А уж эта Фике — que fi![25]
Ломоносов заметил:
— Павел вступит в возраст престолонаследия токмо в 1775 году.
— Думаешь, она отдаст ему трон? Помяни мое слово — никогда и ни за что! До скончания века будем ходить под властью нуттки![26]
— О, mon general, ваша откровенность меня фраппирует!
— Не привык лукавить. Школа Великого Петра.
Посидев еще с полчасика, Ганнибал откланялся. На прощанье погрозил узловатым черным пальцем:
— И лечись, Мишенька, лечись. Ты еще очень нужен нам, России.
— Постараюсь, Абрам Петрович.
А ведь правда: те картофельные компрессы сразу помогли. После их недельного курса боль намного уменьшилась, хоть не проходила совсем, но была терпимой. Ломоносов повеселел и воспрянул, самолично отправился на Академическое Собрание, где должны были рассматривать в том числе и вопрос о его отставке.
Академия наук находилась тогда в здании Кунсткамеры, что на стрелке Васильевского острова, и идти профессору от дома было около четверти часа — по Большой Морской, до Дворцового моста, ну а там — рядышком. Увидав знакомую башенку, даже улыбнулся. Вот сейчас он скажет все что думает, ничего не боясь, — да и раньше ничего не боялся, но теперь, уходя, громко хлопнет, дверью. Завернул в переулок направо и прошел ко входу. Поздоровался с привратником:
— Здравствуй, Алексей. Как живешь-можешь?
— Здравия желаю, ваше высокородие. Да какая жисть, коли честно: жалованье не плотют третий месяц.
— Отчего ж не платят?
— Говорят, денег нетути. Сами же в каретах золотых разъезжают.
— Да уж, дело известное… Я как раз пришел, чтобы вывести эту шушеру на чистую воду.
— Ох, Михайло Василич, многоуважаемый благодетель наш! Окажите милость, заступитесь и поспособствуйте — ведь не токмо простым слугам не плотют, а ишо профессорам и адъюнктам!
— Знаю, разберемся.
Начал подниматься по лестнице — левая рука по перилам. Ноги чуть покалывали, но несильно, нестрашно.
Перед залом заседаний встретил давнего своего приятеля — астронома Никиту Попова. Вместе они когда-то учились в Москве в Славяно-греко-латинской академии, а потом поехали завоевывать Петербург. Человек был скромный, приятный, звезд с неба не хватал (и в прямом, и в переносном смысле), но служил науке и преподавал в университете честно.
— Здравствуй, Мишенька.
— И тебе здравия, Никитушка. Что невесел будто сегодня?
— Что же веселиться, коль мои наблюдения по Венере не включили в Академический сборник?
— Кто ж посмел?
— Степка наш Румовский. Обзавидовался весь, придирается к моим выводам. Сам-то ни черта не увидел в тот момент наблюдений, а к другим цепляется.
— Вечная история.
Подошел поздороваться Алексей Протасов, знаменитый медик, справился о болезни Ломоносова и, узнав о картофельных компрессах, только покачал головой:
— Ох, гляди, как бы боком тебе не вышло. Мы не знаем в точности, в чем источник боли. Коль суставы — да, Ганнибал тогда верно присоветовал. Ну а коль сосуды? Им тепло противопоказано.
— Но ведь помогло же!
— Хорошо б — надолго, ну а если временно?
Михаил Васильевич помахал рукой своему ученику Сёме Красильникову, видному математику, занимавшему, кроме прочего, пост инспектора гимназии при Академии. Обнялись и расцеловались.
— Дорогой Семен Кириллович, у меня к тебе нижайшая просьба.
— Слушаю, весь внимание.
— Ты возьми, голубчик, под свою опеку моего родного племянника. Он мальчонка славный, головастый — даром что Головин — арифметику оченно уважает!
— Да какие ж вопросы, дорогой Михайло Василич, я не вижу трудностей.
— Нет, увы, трудности прибудут — прежде всего в лице инспектора Модераха. Он ведь ратует за набор ограниченный, малый, не берет детей из сословий, облагаемых подушным налогом.
— Вы-то здесь при чем?
— Я-то ни при чем, я теперь дворянин жалованный, а сестра моя с шурином — именно такие, черносошные крестьяне-поморы. Я зачислю племянника, а потом пойдут кляузы, наветы, будто злоупотребляю своим положением ректора университета и директора гимназии.
25
Игра слов: Фике — детское прозвище Екатерины П (ее немецкое имя — Софья Августа — уменьшительно Софихен, или Фике) и fi — выражение презрения