— Ах, папа, что ты говоришь!
— Говорю, что, может, проворонили женишка, слишком затянули с помолвкой-то.
— Нет, не верю. Алексей Алексеевич не поступит со мной так подло. Уверял в нежных чувствах и стихи даже сочинял. Человек он порядочный, чистый.
— Так ведь обязательств никаких не давал. По рукам не били, брачных договоров не заключали. И, уйдя к другой, ничего не нарушит, не покроет себя позором.
— А слова нежные, заверенья в амурах — разве не считаются? — Губы девушки от обиды дрогнули.
— И-и, слова к делу не пришьешь… Человека можно понять: он не так уж молод и мечтает поскорей свить семейное гнездышко; а надежды с мадемуазель Ломоносовой неопределенны… Вот и мог отчаяться. И переметнуться.
— Нет, не верю, не верю, — снова повторила она. — Обещал дождаться моего шешнадцатилетия.
— Значит, не дождался. Так бывает, дочурка, люди непостоянны порой в своих взглядах…
— Нет, не верю! — Леночка вскочила и, почти что рыдая, выбежала вон из гостиной.
— Да, бедняжка, — покачал головой отец. — Первые разочарования больно ранят… Я ведь тоже надеялся дожить до их свадьбы.
А Елизавета Андреевна нежно сжала его запястье:
— Не грустиль, мой Михель. Всё устроилься, alles wird sich geben, mein liber Mannchen![27]
Между тем Матрена заглянула в Леночкину спальню и увидела, что двоюродная сестра, повалившись на кровать вниз лицом и зарывшись в подушки, безутешно рыдает. Подошла, погладила ее по плечу:
— Будет, будет Ленуся. Глупая какая. Ты ж его не любишь. Отчего убиваешься тогда?
Девушка притихла, подняла голову с растрепанными волосами, посмотрела на кузину и села:
— Я сама не знаю, Матреша… Вроде не люблю, правда. Но когда узнала, что, возможно, не быть нашей свадьбе, почему-то расстроилась. — Вытерла со щек слезы. — Наваждение просто. Нешто он мне дорог?
— Получается, дорог. Как в народе бают: что имеем — не храним, потерявши — плачем…
Дочка Ломоносова шмыгнула носом:
— Ну, еще не потерявши — это токмо предположения.
— Но скажи честно — будет жалко, если Константинов женится на другой?
Та задумалась. Прошептала испуганно:
— Вероятно, будет. Я к нему привыкла. Он, конечно, страшненький и немолодой, и не Геркулес, но каким-то сделался родным, близким… Мне с ним интересно.
— A-а, вот видишь.
— Нешто это любовь, Матреша?
— Я не ведаю, как там в ваших книжках пишут, токмо не сумлеваюся, что люблю Федечку Лопаткина. Как подумаю об нем — вспыхиваю вся.
— В том-то все и дело: я как думаю о Константинове, совершенно не вспыхиваю.
— Отчего же плакала?
— Бог весть. Вроде бы игрушку захотели отнять.
— Человек не игрушка-то. И грешно так играть людьми. Коль не полюбила — так скажи ему, дабы не надеялся зряшно. И сыскал невесту на стороне. Или соглашайся на обручение.
— Надо еще подумать.
— Слишком много думок у тебя в голове. Надо не думки думать, а прислушаться к собственному сердцу. Это же не думки твои только что расплакались — это сердце твое расплакалось. Сердцу-то видней.
— Нешто полюбила?
— А то.
— Да, а вдруг всамделишно полюбила — а его и след простыл, он уже с другой сговорился?
— Тьфу ты, Господи! Всё не слава Богу.
— Что же делать теперь, Матреш?
— Ждать вестей — сговорился, нет? Раньше времени слезыньки не лить. А там видно будет.
Лена уткнула нос в платочек:
— Вот несчастная я, несчастная! Вроде не люблю, вроде отпускать не хочу — и куда ни кинь, всюду клин! — И опять разрыдалась в голос.
Так она промучилась вечер, ночь, утро и почти целый понедельник. Даже не пошла завтракать и обедать, отменила уроки с Мишей, объяснив свое состояние нездоровьем. Не дождавшись от Константинова никакой весточки, вознамерилась написать ему сама. Будь что будет. Или пан, или пропал. Лучше горькая правда, чем томление в неопределенности. Вот что у нее получилось (сочинила по-русски):
«Милостивый государь Алексей Алексеевич! Наше семейство продолжает пребывать в изумлении от поступков Ваших. Не пришли к нам обедать в прошлое воскресенье, хоть и обещали давеча принести мне ноты господина Гайдна из его оперы “Ацис и Галатея ”, а от Ваших людей известно, что обед у нас предпочли обеду в семье Тепловых. И теперь молчите, не появляетесь и не пишете. Нашей дружбе конец? Коли так, то скажите прямо. Остаюсь в неизменном уважении к Вам Е.Л.»
Митька отнес письмо и, вернувшись, сказал, что опять-таки не застал Константинова дома, а письмо у привратника оставил с просьбой передать барину. Поздно вечером, около восьми, человек Константиновых притащил ответ, адресованный лично Леночке. Обмирая и нервничая, девушка дрожащими пальцами вскрыла конверт. И прочла по-русски: