Задремав, открыла глаза ровно в шесть. Чисто немецкая черта — просыпаться всегда в одно и то же время. Нет, бывали сбои, если сильно болела, но, когда здорова и в силе — как штык. Встала и накинула тонкий пеньюар, сшитый из настоящего китайского шелка, позвонила в серебряный колокольчик. Тут же заглянул камердинер Тюльпин и занес кофейник с пылу с жару. Вслед за ним Захар, как всегда, сервировал столик. Сливки, два поджаренных хлебца, ломтик сыра. Свежий номер «Санкт-Петербургских ведомостей». Самодержица надела очки, заглянула в сводку погоды: по прогнозам, пекло продлится до 10 сентября. Господи, как скверно! Отхлебнула кофе.
— Что толкуют в городе, Захар?
Тот, дождавшись ее каждодневного вопроса, с удовольствием закивал:
— Так ведь что толкують, ваше императорское величество? Тишь да гладь да Божья благодать. На Васильевском дом Баландина чудом не сгорел. Слава Богу, вовремя схватились тушить. Крыша даже не рухнула.
— Это хорошо.
— А еще, говорять, генерал Бецкий оченно плохи. Ожи-дають, что преставятся не сегодня завтра.
Чашечка в руке у Екатерины чудь заметно дрогнула.
— Как не вовремя! Не хватало нам еще похорон накануне дня тезоименитства!
Камердинер деликатно молчал. У Екатерины вырвался тяжкий вздох:
— Впрочем, все мы смертны, и Господь забирает тех, чей черед настал, вне зависимости от наших задумок. Похороны можно не устраивать шумно. А тогда день спустя провести бал, как положено. — И произнесла по-французски, чтоб Захар не понял: — Mais quell crampon! Il donne toujour des inquetudes![38]
Помолчав, сказала:
— Хорошо, иди. Пусть зайдет Королева.
— Слушаюсь.
Королевой императрица называла свою камер-фрейлину Протасову; та была смуглая брюнетка, и однажды графиня Головина пошутила на ее счет: «Черная, словно королева Таити». Прозвище понравилось.
Дама, появившись, присела в реверансе. Самодержица махнула платочком:
— Сядь, не мельтеши. Знаешь ли про Бецкого?
— Со вчерашнего вечера.
— Отчего же не доложила?
— Поздно было, ваше величество удалились уже в покои.
— По такому поводу не грешно и побеспокоить.
— Я не смела. — Анна Степановна потупилась. — Ваше величество оставались у себя не одни…
Государыня повела бровью:
— Ладно, не беда. Был бы Бецкий в памяти, я бы съездила попрощаться. Но ведь говорили, что в последнее время выжил из ума?
— Говорили всякое.
— Надо кликнуть Иван Самойлыча: пусть осмотрит недужного, после сообщит.
— Я сейчас распоряжусь.
В спальне возник доктор Роджерсон — лейб-медик ее величества. Коренастый шотландец, он имел красное лицо, что свидетельствовало о его пристрастии к пиву. Говорил по-русски с сильным акцентом.
— Доброе утро вашему величеству.
— Не такое доброе, если разобраться. Мой давнишний друг и сподвижник генерал Бецкий при смерти.
— Он давно болел. Десять лет назад перенес апоплексический удар и почти не ходил. А до этого полностью ослеп. И к тому же провалы в памяти…
— Возраст, возраст — девяносто лет или даже более.
— Я его осматривал по желанию вице-адмирала Де Рибаса год назад. Отвечал на вопросы внятно и просил меня сохранять его тайну в разговоре с вашим величеством.
У царицы брови прыгнули вверх:
— Тайну? Какую тайну?
— О его самочувствии. Если государыня-матушка поинтересуется, отвечать, что недомогает, но не так, чтобы очень тяжко, продолжая работать со своими секретарями.
Облегченно вздохнув, самодержица хмыкнула:
— Вот смешной старик! Будто я не знаю его состояния! Говорили, что когда он уже ослеп, но еще выезжал из дома, то привязывал к рукаву шелковый шнурок — и слуга в карете, разглядев приближающийся другой экипаж, должен был подергать и подать генералу знак, чтобы генерал мог кивнуть приветственно — сделав тем самым вид, будто зряч и увидел сам…