(Все смеются.)
АРХАРОВ. Что я слышу? Вы-то сами не якобинец часом, Лев Александрович?
НАРЫШКИН. Боже упаси! Просто вижу, что происходит, и притом рассуждаю здраво.
ЕКАТЕРИНА. Да какие ж идеи нам не одолеть?
НАРЫШКИН. Да всё те же, матушка: liberté, égalité, fraternité[53].
РОСТОПЧИН. Это лозунги, возбуждающие чернь, будоражащие умы. Но по сути — дичь. Нет и не может быть абсолютной свободы. Даже Робинзон на острове не имел абсолютной свободы, ибо был прикован к своему острову! Так же и не может быть абсолютного равенства — люди от рождения неравны: телосложением, психикой, талантами. А всеобщее братство — и вовсе химера: с кем брататься прикажете — с казнокрадами, кандальниками, клятвопреступниками?
НАРЫШКИН. Но ведь черни это не объяснишь. У нее одно на уме: одолеть богатых, их имущество взять и поделить.
АРХАРОВ. Пугачевщина? Мы ее победили. Если надо, снова победим.
НАРЫШКИН. Доводить до пугачевщины не след. Послабления сделать.
АРХАРОВ. Никаких послаблений: как покажешь черни слабину — всё, считай — пропал. Чернь — она такая, наглая и алчная.
НАРЫШКИН. Требуется баланс. Вот ее величество это знает, и за то мы ей очень благодарны.
ЕКАТЕРИНА. Старый лис! Будет говорить о политике, господа. Страху напустили о революции — аж мороз по
коже. Mais le diable n’est pas si noir qu’on le fait[54]. Справимся и с ним.
РОСТОПЧИН. Я не сомневаюсь.
НАРЫШКИН. Справиться-то справимся, только сколько крови за то прольем!
ЕКАТЕРИНА. Фуй, какой вы, право! Замолчите немедля.
НАРЫШКИН. Нем, как рыба. Просто я с чего начал? Позавидовал Бецкому.
ЕКАТЕРИНА. Грех так говорить. Только Бог решает, чей когда черед.
Перед картами снова пригласила Протасову. И велела, как вчера, приказать Кузьме быть с коляской наготове у заднего крыльца.
— Все-таки решили поехать, — с сожалением произнесла Королева.
— Окончательно еще нет. Будет зависеть от самочувствия, настроения. Выиграю ли в пикет. Мы сегодня будем играть в пикет, потому что в бостон одолеть Пассека и Черткова невозможно.
— Дуракам везет.
— Больно ты сурова сегодня, мать моя.
— Голова тяжелая — видимо, к дождю.
Собрались сегодня той же компанией, но разбились на пары, так как в пикет принято играть по двое. Зубов оказался с Чертковым, а Екатерина с Пассеком. Он сдавал, ибо вытянул младшую карту.
— Ну-с, посмотрим, посмотрим, что ты мне подсунул, — вытянула руки со сдачей царица (при игре она очков не носила), а потом взяла прикуп. — Я готова начать хвалёж. У меня двадцать.
Пассек ответил:
— У меня двадцать два.
— Покажи.
— Да извольте: шесть равных карт за шесть и шестнадцать — двадцать два.
— Годится.
Далее шло ведение счета, капот и леза, окончательный расчет. У Екатерины оказалось 54 очка, у ее противника — 21. Разницу — 33 — самодержица записала у себя на столе.
После второй игры Пассек записал у себя сбоку: «120». Это был первый королик.
Во втором имели равный счет — рефет, а последующий королик шел с двойным счетом. И так далее.
В результате выиграла матушка-императрица.
Облегченно откинувшись на спинку дивана (а сражение происходило в Диванном зале), обмахнулась веером, выпила бокал зельтерской и произнесла, поблескивая глазами:
— Да-с, Петр Богданыч, нынче Фортуна вам не улыбнулась.
Тот ответил льстиво:
— О, сам факт, что сражаюсь с вашим величеством — счастье есть. Проиграть великой императрице — лучший выигрыш.
— Это правда.
Во второй паре победил Чертков. Зубов был слегка раздосадован, но пытался свести ситуацию к шутке:
— Ничего страшного: не везет в картах — повезет в любви!
Все многозначительно улыбнулись.
Самодержица поднялась:
— Господа, время позднее, я порядком устала. Всех благодарю за милейший вечер. До свиданья, до завтра.
Кавалеры раскланялись.
В галерее ее догнал Зубов. Заглянул в лицо:
— Ваше величество, я могу ли рассчитывать?..
Государыня вяло отмахнулась сложенным веером:
— Не сегодня, голубчик, только не сегодня.
— Как, опять? — удивился он. — Я горю желанием…
— Ничего, потерпишь. Мне не до тебя нынче.
— Что-нибудь случилось?
— После расскажу.
У Платона заострился нос вопросительно:
— Это не опала ли?
Самодержица подняла руку и уперлась веером в шею фаворита: