— Идем-ка за мясом, — все-таки поторопил он его.
— Йе, мса!.. — вспомнил дикарь и, пошевелив чуткими ноздрями, безошибочно направился в темный угол, где лежала свежая туша. Склонившись над ней, он вымолвил новое слово: — Го?..
— Не го, а говядина, — поправил его Николка, удивленный сам сверх меры своим великолепным пониманием первобытного языка. Он ведь того не знал, что перед ним находился древнейший представитель индоевропейской расы, что язык краснокожего дикаря объединяет в себе многие языки, которые в век Николки стали столь непохожими друг на друга; что славянский язык, как язык народа, осевшего ближе всех к своей первобытной родине — Азии, сохранил поэтому более других языков свою первобытность, и нет ничего удивительного, что Николка с такой легкостью ориентировался в речи Мъмэма[2]. Фабзавук не знал этих тонкостей, отмеченных в примечании; не мудрствуя лукаво, он принимал своего краснокожего гостя за косноязычного, не договаривающего слов вследствие какого-либо дефекта во рту, и поэтому считал нужным поправлять его на каждом слове.
— Ии, — сказал Мъмэм, спустив двадцатипудовую тушу вниз и взвалив ее на свои плечи с легкостью, лишний раз подчеркнувшей его чудовищную силу.
— Идем, — сказал Николка, и новоиспеченные приятели, за недостатком слов, мило улыбаясь друг другу, пошли.
Скальпель, оставшись наедине с 19-ю дикарями, не сидел праздно. Не теряя драгоценного времени и не упуская момента (Николки нет, значит, действуй!), он прежде всего ловким профессиональным приемом открыл рот у ближайшего дикаря («Минуточку, спокойно!») и пытливым оком заглянул внутрь. Обезьяньих зубов там не было и следа. Это открытие успокоило его в одном направлении, в другом — взволновало. Он довольно рассмеялся, потирая руки, рассмеялись вслед за ним и дикари. Они сдвинулись плотней вокруг забавного человечка, а тот, ободренный вниманием, приступил немедленно к дальнейшим научным изысканиям. Взял у обследованного дикаря его вооружение — громадную челюсть пещерного медведя и безмолвно приставил к ней палец: как это, мол, называется?
— Асть рркша, — был немедленный ответ.
— Асть! Асть! — подтвердили все дикари, а один, имевший в руке кремневый нож, поспешил назвать и его:
— Азз…
— Подождите, вас не спрашивают, — осадил его медик, любивший во всем порядок. Он вынул из своего передничка записную книжку и внес туда первые два слова человека времен плиоцена (лексикон Эрти медик не принимал во внимание, находя его ребяческим).
— Асть рркша, — соображал Скальпель. — Асть — это, несомненно, кость: похоже и на русское соответствующее слово, и на латинское «ос». Рркша, конечно, — медведь. По всей вероятности, звукоподражательное… Ах, как жаль, что я не знаю санскритского…[3] Ну, теперь говорите, как ваш нож называется?
— Азз… — с готовностью повторил второй дикарь.
— Очень приятно. Он у вас каменный?
— Азз. Къма…
Дикари бесцеремонно облокотились на плечи Скальпеля, смотрели ему через голову, на странную тонкую палочку, из-под которой на белом листике рождались черные неподвижные букашки; нюхали записную книжку и даже пробовали ее на вкус. Медик не смущался обстановкой.
— Азз — звукоподражательное, — рассуждал он и записывал, — воспроизводит звук резки, отсюда и наш «нож» и латинское «энзис». Къма — это уже более старое слово: с камнем, как оружием, человек давно знаком. Возможно, что и оно некогда воспроизводило какой-нибудь звук, теперь, под наслоением времен, его, конечно, не узнать. Но приятно то, что это «кьма» походит на наш «камень» и еще на церковнославянское «каму», на литовское «акму», на греческое «акмон». Интересно, как оно звучит по-санскритски?[4]. И еще интересней, кого это я перед собой вижу. Неужели старинных предков индоевропейской расы?! Ну-с, а это что такое, друг мой?
Дикарь, имевший в качестве оружия рог быка, надетый на палку, с удовольствием ответил:
— Кърн…
— Понятно, — сказал Скальпель, записывая, — неблагозвучно и неизвестно, почему так названо, но во всяком случае походит на латинское «корну», что значит «рог», и на русское «корень». Между рогом и корнем, без сомнения, некоторое внешнее сходство есть… Учили меня, дурака, 15 лет, а санскритскому не выучили. Ну, да ладно…[5] Что у вас еще, молодой человек?
Спрошенный нетерпеливо вертел над головой самой обыкновенной дубинкой, к которой для красоты или еще для чего был приделан длинный клык махайродуса. Дубинка гудела, и дикарь гудел:
2
Для установления степени первобытности того или иного языка обыкновенно берут язык древних индусов, так называемый санскритский, дошедший до наших дней без всяких искажений, благодаря раннему развитию письменности у древних индусов, и санскритские слова сопоставляют со словами испытуемого языка. Слова, высказываемые Мъмэмом, несомненно, древнее санскритских слов, так как они заключают в себе одни только корни, которые позднее у каждой народности, выделившейся из одной первобытной расы, обросли разнообразными приставками. Так, русское слово «мясо» на языке древних индусов звучит как «манса», в то время как на языке Мъмэма оно всего только «мса», армянское «мне», литовское «мьеса»; русское «жить», «жизнь» по-санскритски — «джив», «дживана», на языке Мъмэма — «жи»; «мальчик», «ребенок» по-санскритски — «арбака», у Мъмэма — «ръбанък»; «милый», «приятный» — «прийя» — «прия»; «корова, бык» (а отсюда говядина) по-санскритски— «гоо», на языке Мъмэма — «го».
3
По-санскритски «кость» будет asthi (астъи); «медведь» — rksa (ркша), отсюда греческое — «арктос» и латинское ursus (урсус).