— Вы ведь знаете, что в конечном счете ваши родители всегда разрешали вам поступать так, как вам хотелось, с тех пор как вы были еще совсем маленькой девочкой, — сказал он и, глядя на него своими ясными глазами, Мэй ответила:
— Да, и именно потому мне так трудно отказать им в последней просьбе, с которой они обращаются ко мне как к маленькой девочке.
Это был голос старого Нью-Йорка, это был такой ответ, какой он всегда хотел бы слышать от своей Жены. Человеку, привыкшему дышать кристально чистым воздухом Нью-Йорка, порою кажется удушливым чтобы то ни было менее прозрачное.
Чтение полученных Арчером бумаг не столько обогатило его фактическими сведениями, сколько погрузило в атмосферу, в которой он начал захлебываться и задыхаться. Они состояли главным образом из переписки поверенных графа Оленского с французской юридической фирмой, которой графиня поручила уладить ее финансовое положение. Среди них находилось также короткое письмо графа к супруге, и, прочитав его, Арчер встал, засунул бумаги обратно в конверт и возвратился в кабинет мистера Леттерблера.
— Вот эти письма, сэр. Если вам угодно, я повидаюсь с госпожою Оленской, — сдавленным голосом произнес он.
— Благодарю, благодарю вас, мистер Арчер. Если вы сегодня вечером свободны, приезжайте ко мне обедать, а потом мы с вами поговорим об этом деле — если вы желаете посетить нашу клиентку завтра.
Из конторы Ньюленд Арчер снова отправился прямо домой. Был ясный зимний вечер, над крышами домов светил невинный молодой месяц, и ему захотелось напоить свою душу этим чистым сиянием и не говорить никому ни слова, пока они с мистером Леттерблером не останутся наедине после обеда. Принять какое-либо иное решение было просто невозможно — он должен сам повидать госпожу Оленскую, ибо нельзя допустить, чтобы чужим глазам открылась ее тайна. Волна сострадания смыла его равнодушие и досаду, и графиня предстала перед ним несчастной, беззащитной женщиной, которую любой ценой необходимо спасти от новых ударов, ожидающих ее в жестокой схватке с судьбой.
Он вспомнил, как она рассказывала ему о просьбе миссис Велланд не касаться «неприятных» сторон ее истории, и содрогнулся при мысли, что именно благодаря такому взгляду на жизнь воздух Нью-Йорка, наверное, и остается столь чистым. «Неужели мы всего лишь фарисеи?» — подумал он, удивленный собственными усилиями примирить инстинктивное отвращение к человеческой низости со столь же инстинктивным сочувствием к человеческой слабости.
Впервые в жизни он понял, насколько примитивны всегда были его собственные принципы. Он слыл бесстрашным молодым человеком и знал, что его тайная связь с бедной глупенькой миссис Торли Рашуорт была не настолько тайной, чтобы не создать ему репутацию романтического героя. Но миссис Рашуорт была «женщиной известного сорта», глупой, тщеславной, от природы скрытной, и ее гораздо больше привлекала таинственность и опасность их связи, нежели чары и достоинства, которыми обладал он сам. Когда это обстоятельство дошло до его сознания, он чуть не умер с горя, но теперь это казалось ему единственным оправданием всей истории. Короче говоря, связь эта принадлежала к разряду тех, что большая часть молодых людей его возраста оставляла позади со спокойной совестью и твердой уверенностью в существовании непроходимой пропасти, отделяющей женщин, которых человек любит и уважает, от женщин, которыми он обладает и которых жалеет. В этом мнении их старательно поддерживали их матери, тетки и другие пожилые родственницы, единодушно разделявшие уверенность миссис Арчер, что «подобные вещи» со стороны мужчины — просто глупость, тогда как со стороны женщины почему-то всегда преступление. Все знакомые Арчеру пожилые дамы считали всякую безрассудно влюбленную женщину непременно бессовестной интриганкой, а попавшего ей в когти бесхитростного простачка-мужчину — беспомощной жертвой. Единственное, что можно было в таких случаях сделать, это убедить его как можно скорее жениться на порядочной девушке, после чего предоставить ей за ним присматривать.
В сложной жизни европейского общества любовные проблемы, как начинал догадываться Арчер, были, вероятно, не так просты и не так легко поддавались определению. Богатая, праздная, роскошная жизнь гораздо чаще создавала подобные ситуации, причем, вероятно, могли возникнуть даже и такие, при которых женщина, от природы деликатная и сдержанная, силою обстоятельств, а также вследствие беззащитности и одиночества могла оказаться вовлеченной в связь, с общепринятой точки зрения совершенно непростительную.
Придя домой, Арчер написал графине Оленской записку с просьбой назначить время, когда она сможет на следующий день его принять. Посыльный вскоре возвратился с известием, что утром она уезжает на воскресенье в Скайтерклифф к ван дер Лайденам, но нынче после обеда он застанет ее дома одну. Записка была написана на неряшливом листке бумаги без обращения и даты, но почерк был твердый и изящный. Мысль о том, что она проведет уик-энд в царственном уединении Скайтерклиффа, показалась ему забавной, но он тотчас же понял, что именно там — скорее, чем где бы то ни было, — она с наибольшей силой ощутит холод, которым веет от людей, проникнутых непримиримым отвращением ко всему «неприятному».
Ровно в семь часов Арчер явился к мистеру Леттерблеру, очень довольный, что у него есть предлог вскоре после обеда извиниться и уйти. Из доверенных ему бумаг у него сложилось собственное мнение о деле, и он не особенно хотел обсуждать его со старшим компаньоном. Мистер Леттерблер был вдовцом, и они обедали одни, медленно и обстоятельно, в темной запущенной комнате, на стенах которой висели пожелтевшие гравюры «Смерть Чэтема»[83] и «Коронация Наполеона».[84] На буфете, между двумя рифлеными шератоновскими ящичками[85] для ножей, стоял графин с шато-о-брион[86] и графин со старым лэннинговским портвейном (подарок одного клиента). Известный своим мотовством Том Лэннинг распродал портвейн за год или за два до своей таинственной и постыдной смерти в Сан-Франциско — происшествие с точки зрения света менее унизительное для семейства, чем продажа винного погреба.
После бархатного устричного супа была подана рыба с огурцами, затем молодая вареная индейка с кукурузными блинчиками, за которой последовали жареная утка в смородиновом желе и салат из сельдерея под майонезом. Мистер Леттерблер, чей завтрак состоял из чая с бутербродом, обедал плотно и со вкусом и требовал того же от гостя. Наконец весь ритуал был выполнен, скатерть снята, сигары раскурены, и мистер Леттерблер, отодвинув свой портвейн и повернув спину к приятному теплу горящего в камине угля, сказал:
— Вся семья против развода. И, по-моему, они правы. Арчер мгновенно примкнул к противоположной стороне.
— Но почему, сэр? Если когда-либо был случай…
83
«Смерть Чэтема» — гравюра Ф. Бартолоцци с картины английского художника Джона Синглтона Копли (1737–1815). На ней изображен предсмертный обморок Уильяма Питта, герцога Чэтема (см. примеч. 49), во время парламентских прений о признании независимости США, когда Питт выступил с антиамериканской речью.
84
«Коронация Наполеона» (1804) — гравюра с картины французского художника Луи Давида (1748–1825), изображающей две церемонии — коронацию Наполеона и коронацию его первой жены, Жозефины Богарне (см. примеч. 10).
85
Шератоновские ящички — по имени английского мастера Томаса Шератона (1751–1806), создавшего неоклассический стиль мебели с инкрустациями.