В его жизни было столько противоречий и путаницы! Он знал, что должен испытывать благодарность к Огастесу, и действительно был благодарен человеку, который платил за его обучение в вечерней школе, достаточно прилично одевал, кормил, давал крышу над головой. Виктор понимал, что ему повезло гораздо больше других иммигрантов. Но все же Огастес никогда его не любил, и, размышляя об этом, Виктор понял, что именно холодность приемного отца ранила его больше всего. Как он помнил, на Сицилии семья была прочнейшей ячейкой общества, сплачивавшей сицилийцев, помогавшей им выдержать эксплуатацию и противостоять многочисленным иностранным завоевателям, волнами накатывавшим на остров в течение многих веков. Однако Виктор никогда не имел ни настоящей матери, ни настоящей семьи, поэтому он был парией даже на Сицилии, не говоря уж о Нью-Йорке. Декстеры годами пытались привить ему свои понятия и этику англосаксов протестантского вероисповедания, Элис мягко, а Огастес грубо. Виктор попытался приспособиться к их странному для него образу жизни, потому что выбора не было. Но действительно ли он верил в строгую трудовую этику протестанта Огастеса? Она отвергала простые радости, которые помнились Виктору с детства, — простодушное удовольствие от съеденного инжира или апельсина, прогулки по холмам вокруг Монреале под лучами жаркого солнца, когда в голову не приходили мысли об «успехе» и «положении», имевших в мире Огастеса громадное значение. Виктор размышлял, что определенного успеха в новом мире добиться необходимо, главным образом потому, что в городе, где все подчинялось власти денег, судьба неудачника так незавидна. Кроме того, после двух лет работы кассиром в «Декстер-банке» (этим он тоже был обязан Огастесу) финансовый мир показался ему очень интересным. Но какого «положения» он мог добиться? Примет ли его мир Декстеров, особенно теперь, когда Виктор поднял почти что бунт на их танцевальном вечере? Взглянет ли на него когда-нибудь Люсиль не как на диковину, привезенного в Америку крестьянина, не слугу и не члена семьи, не сицилийца и не американца? Этой ночью Виктор окончательно решил свернуть с «новой тропы». Инстинкт повел его к центру города, в Маленькую Италию, где можно было попытаться вновь найти, казалось бы, безвозвратно забытый свой «торный путь».
Он сошел с поезда на станции «Бликер-стрит», спустился на заснеженный тротуар и пошел на запад. Он направлялся в маленькую тратторию[17] на Томсон-стрит, где иногда находил спасение от бесконечных жарких, телятины и отбивных, которые так любили у Декстеров, чтобы насладиться тушеными баклажанами, макаронами с сардинами, замечательно, почти как в Палермо, приготовленным тунцом и самым вкусным из всех блюдом — божественным мороженым по-сицилийски. Маленький ресторанчик принадлежал Риччоне — супругам среднего возраста из Трапани. Виктор им нравился, к тому же они были заинтригованы его почти уникальным положением в верхней части города, фактом его усыновления «этими американцами», как сицилийцы именовали всех, за исключением своих земляков. Для Риччоне, как для большинства сицилийцев в Нью-Йорке, избрать «новый путь» означало перенести старый в полной неприкосновенности из Сицилии на новое место. Они едва говорили по-английски и общались в основном только с земляками. И были гораздо счастливее Виктора. Он хотел поделиться с ними своими горестями…
— Подрался, красавчик?
Молодой человек так погрузился в свои мысли, что не заметил проститутку, стоявшую в скудно освещенном дверном проеме, хотя, кроме нее, на улице никого не было. Он остановился, взглянул на нее и приложил руку к лицу. Уходя от Декстеров, он стер кровь, но под правым глазом появился синяк, а верхняя губа распухла.
— Ты что, язык проглотил?
Проститутка, одна из сорокатысячной армии представительниц древнейшей профессии или «пожирательниц мужчин», как говорили в Нью-Йорке, выступила из дверного проема. Газовый свет осветил ее толстое, сильно накрашенное лицо. Время расцвета ее красоты давно миновало, чем, видимо, и объяснялось ее присутствие в этом районе, обычно свободном от проституток. Итальянцы, поселившись на южном конце Гринвич-вилидж, старались не пускать на свои улицы путан, прогоняя их в пользовавшийся дурной славой район Тендерлойн к югу от Таймс-сквер. Виктор решил, что эта проститутка, пожалуй, не смогла бы выжить в Тендерлойне с его конкуренцией.
— Э-э, да ты клевый парень, — сказала она, с восхищением рассматривая его фрак. — За пять долларов получишь райское наслаждение, а за десять я покажу такие фокусы, какие тебе и не снились.