Мы мало что знаем о последней встрече, которая происходила 19 мая в Уимблдоне, недалеко от дома Маршалла. Показания о ней давались на закрытом заседании суда, и Маршалл не мог вспомнить название ресторана, в котором они обедали. Но оказалось, что они встретились на улице под проливным дождем. Невольно вспоминается запись Рогова, организатора шпионской группы в Канаде, о встрече с ученым Дарнфорд-Смитом: «Дождь лил, как из ведра, но он пришел. Я дал указание больше не встречаться в такую погоду, это неестественно». Маршалл и Кузнецов не вели себя так, как следовало ожидать от людей, договорившихся о встрече заранее и попавших под дождь: поздороваться и бежать на поиски крыши над головой. Наблюдателям показалось, что они совершили какой-то странный конспиративный ритуал: прошли мимо, словно незнакомые, затем повернулись навстречу друг другу и вместе вошли в дверь. Маршалл это отрицает, и, действительно, судя по его поведению в суде, можно поверить, что он, съежившись под дождем, исполненный напряжения и страха, покачивался и вертелся так, что пораженные филеры попытались найти какое-то объяснение его неадекватному поведению. Как, видимо, давно уже отметил Кузнецов, Маршалл был органически непригоден для конспиративной работы. Зато 13 июня они опять встретились в месте, еще более открытом, чем «Нормандия» и Кэнбери-гарденс. Тот, кто выбрал это место, явно хотел сказать: «Возьмите его. Что вы никак его не схватите? Да возьмите же его, в конце концов».
Место, где 13 июня сошлись Уильям Мартин Маршалл и русский дипломат Павел Кузнецов, находится очень близко от дома Маршалла. Маршалл никак не сумел бы избавиться от слежки (она, естественно, была, и Кузнецов, видимо, был в этом уверен) за время короткой прогулки до Кинг-Джорджес-парка. В самом парке он выбрал не тот участок, куда пошел бы предусмотрительный человек. Когда-то парк был просто поляной у реки Уондл, немного больше километра в длину и метров двести-триста в ширину; травяной покров рассекали две проезжие дороги и несколько огороженных и заасфальтированных пешеходных тропинок. После войны на одном из внутренних участков поставили щитовые дома, так что теперь фактически существуют два Кинг-Джорджес-парка: один к северу от образовавшегося микрорайона, другой к югу. Если люди хотели бы поговорить наедине, они скорее всего сошлись бы среди домов и ходили бы там по вьющимся дорожкам или в северной части парка, где есть детская площадка, бассейн и оживленный ресторанчик, несколько входов и множество скамеек, разбросанных среди травы. Однако Маршалл и Кузнецов пошли в южный парк, который представляет собой просто игровую площадку. Это ровный прямоугольник площадью около четырех гектаров, и ни в одной его точке нельзя найти укрытие. Вдоль этой дорожки растут десять деревьев и под ними стоят три скамейки. На одной из них Уильям Маршалл и сидел со своим другом Кузнецовым.
Оказалось, что они заняли скамейку, ближайшую к калитке на тропинке. Молодой человек опять очутился в открытом, незащищенном еще больше, чем в Кэнбери-гарденс, положении. Длина дорожки — всего метров двести, сойти с нее он не мог, потому что было семь часов и в окружающей траве всюду играли дети. Все три скамейки просматривались со спины, стоило только пройти через огород в пойме реки. Это не фермерские, а любительские огороды, где люди копаются, когда находят время. Филер мог стоять там, покуривая трубку и посматривая на сельдерей или помидоры, и держать двоих на скамейке в поле зрения, не привлекая никакого внимания. Но охотники поступили еще проще. Они просто сели на дальней скамейке, той, что у ворот на дорогу. Через десять минут они решили, что надо бы придвинуться поближе, и пересели на среднюю скамейку. Когда объекты поднялись и собирались уйти, сыщики подошли к ним. Это было, мягко говоря, преждевременно, потому что они не видели, как Маршалл передает какие-либо документы Кузнецову, что, собственно, и было их целью. Но, возможно, они вынуждены были пойти на арест во избежание скандала, иначе эта парочка в поисках уединенного места встреч выбрала бы вестибюль Скотланд-Ярда.
Потому что может быть лишь одна причина, по которой советской разведке нужно было совратить неуклюжего, наивного Уильяма Мартина Маршалла, положить на блюдо и поднести британской контрразведке: отвлечь внимание от другого, действительно ценного агента, может быть, и не англичанина, который работал примерно в том же месте, что и Маршалл, чтобы англо-американцы, арестовав недотепу, решили, что перекрыли утечку информации, и ослабили бдительность. Что касается Кузнецова, то он скрутил беднягу Маршалла так профессионально, словно был мясником, а тот рождественским гусем. Кузнецов даже добавил кое-какие творческие мазки, с которыми мог бы поздравить себя: разные детали по пути к местам встречи, производившие на филеров впечатление того, что малоквалифицированный шпион пытается избавиться от слежки. Значит, второй агент — не Маршалл — действительно представлял большую ценность. Иначе советская разведка не устроила бы такой долгий и запутанный фарс, пойдя даже на отвлечение от своих обязанностей такого крупного чиновника, как Кузнецов, хотя бы и на время.
Алан Мурхед
12. Вынужденное признание атомного шпиона
Из книги «Предатели»
В отрывке об атомных шпионах мы уже упоминали деятельность «шпиона века», как иногда называли ученого Клауса Фукса. Там рассказывалось, как курьер Гарри Голд доставил важнейшую информацию об атомных исследованиях США от Фукса из Санта Фе советскому вице-консулу в Нью-Йорке Яковлеву. Это было в 1945 году. Весной 1946 года бегство Игоря Гузенко, шифровальщика советского посольства в Оттаве, открыло Западу огромный масштаб операций советской разведки против англо-американо-канадской атомной программы. В последующие годы службы безопасности всех трех стран охотились за атомными шпионами, руководствуясь нитями, полученными от Гузенко и из других источников. К концу 1949 года британские власти сузили круг подозреваемых в шпионаже ученых до нескольких человек; среди них на первом месте был Фукс, который к тому времени уехал из США и был одним из ведущих исследователей английского атомного центра в Харуэлле. Степень виновности Фукса еще не была установлена, но ясна была настоятельная необходимость поскорее заканчивать с этим делом.
Тактика ведения следствия, как искусно описано в данном отрывке, оказалась весьма необычной и весьма успешной. Англичане понимали, что Фукс, почуяв угрозу, может скрыться с советской помощью (как это пытались сделать Грингласс, Собель, супруги Розенберг и ряд других), но знали и то, как этот человек привязан к своим друзьям и к своей работе в Харуэлле, и что этого остроумного и в своем роде совестливого человека можно принудить признаться, если задеть нужную струнку. Это задание было поручено опытному контрразведчику Уильяму Скардону[20]. Не менее интересно, как Фукс обосновывал и оправдывал свое поведение. Самое поразительное здесь то, что он был искренне уверен: если он покается, его отпустят и дадут спокойно заниматься любимой работой в Харуэлле.
20
В интервью английскому журналисту, данном в Москве в ноябре 1967 г., Ким Филби рассказывал, что этот самый Уильям Скардон допекал его в июле 1952 г., когда Филби находился под подозрением после бегства Берджесса и Маклина. «Несомненно, Скардон был самым дотошным следователем, какого я знал», — утверждает Филби. Само существование на государственной службе таких людей, как Скардон, призванных выявлять и «раскалывать» особую категорию предателей высокого уровня и перевертышей, знаменательно для времени, в котором мы живем. Сегодня безопасность целых стран может быть поставлена под угрозу людьми, занимающими ответственные посты, которые находятся под незаметным влиянием коммунистической идеологии и которых крайне трудно разоблачить.