Два вольноотпущенника умершего явились к Ироду и засвидетельствовали ему, что их хозяин был отравлен, и молили Ирода не оставлять без наказания столь явное злодейство. Были доставлены и улики, по которым многие женщины дома Фероры подверглись жестоким пыткам. Несчастные, терзаемые палачом, так ни в чем и не признались, но нашлась одна, не смогшая стерпеть дикой боли разрываемого тела и в полуобморочном состоянии чуть слышно прошептавшая сквозь рыдания: «Да, не допустит бог, чтобы мать Антипатра избегла общих мучений, единственной виновницей которых была она сама». Слова эти встревожили царя, и он велел привести в чувство и вновь пытать несчастную женщину, которая призналась, что Антипатр смертельно ненавидит отца и горячо желает ему смерти, чтобы как можно скорее овладеть короной — единственным предметом его мечтаний. Однако показания эти были чересчур расплывчаты и вырваны из груди истерзанной и полумертвой женщины: следовало найти им более серьезные подтверждения. Один из слуг Антипатра сознался[22], что вручил Фероре смертельный яд, которым тот должен был отравить царя. Яд этот был привезен из Египта Антифилом, одним из друзей Антипатра, а Фейдион, дядя Антипатра по матери его Дориде (сестре Фейдиона), лично вручил его Фероре, передавшего его своей жене. Ту привели для допроса, и она созналась, что действительно хранила яд, и тотчас пошла за ним. Но вместо того, чтобы принести его, она стремглав выбежала на одну из галерей дворца и бросилась вниз со стены, так, впрочем, и не найдя смерти. Несчастную привели в чувство, и сам царь обещал ей и ее семейству прощение, если она скажет правду. «Хорошо, я открою вам важную тайну, — промолвила Ироду вдова Фероры, — этот яд привез из Египта Антифил, ваш сын Антипатр купил его у него, чтобы использовать против вашего величества. Мой супруг обо всем знал и дал свое согласие на вашу смерть, потому что тогда навлек на себя ваш гнев, государь, и боялся его печальных последствий. Однако чувство братской любви и привязанности, которые вы ему явили во время его болезни, совершенно изменили его чувства и мысли. Однажды он позвал меня и сказал: «Я был введен в заблуждение Антипатром и оказался слишком слаб, чтобы не дать вовлечь себя в братоубийственное дело, которое нынче внушает мне отвращение. Я не хочу, чтобы душа моя перешла в иной мир запятнанной самым гнусным из злодеяний. А потому прошу вас бросить сейчас, в моем присутствии, в огонь этот яд». И я, повинуясь моему супругу, тотчас сожгла его, сократив лишь малую толику, чтобы самой воспользоваться, если вы пожелаете предать меня позорной казни после внезапной смерти моего супруга».
Вдова Фероры затем показала Ироду тайник, в котором хранился яд, и самый флакон, его содержащий. А тем временем один из вольноотпущенников Антипатра вернулся из Рима и, подвергнутый пытке, тоже показал против своего патрона.
На этот раз Ирод скрыл свой гнев, написав Антипатру, что неотложные дела в Иудее требуют срочного возвращения, но хотя письмо было полно самых нежных, самых душевных излияний и уверений в любви и отцовской привязанности, Антипатр им не поверил. Оскорбление, нанесенное его матери, изгнанной с позором из царского дворца, возбудило в его душе страшные подозрения, и он понял, что заговор открыт. Прибыв на Сицилию, он заколебался, стоит ли ему вообще продолжать путешествие. Мнения друзей разделились. Одни предлагали ему ждать, другие советовали поторопиться с отъездом, чтобы тем скорее и уже наверняка развеять подозрения отца и расстроить происки врагов. Некоторое время пребывая в нерешительности, он наконец согласился со вторыми и последовал их совету, решив продолжить путешествие. Он вновь вступил на корабль и достиг портового города Себасты. Но едва ступив ногой на родную землю, он понял, что впал в немилость: с кем бы ни встречался он по дороге, все бежали от него, осыпая проклятиями. Тогда он прибыл в Иерусалим и предстал перед воротами дворца, в который позволено было вступить ему одному, в то время как сопровождавшим его спутникам вход был строго воспрещен. Когда, приблизившись, он хотел обнять своего отца, Ирод с явным отвращением оттолкнул его и прямо заявил, что теперь не он его отец, а Квйнтилий Вар, наместник Сирии, который и будет ему судьей. Какой страшный, если не сказать сокрушительный, подобный грому среди ясного неба удар для Антипатра. Теперь и этот преступный царевич увидел себя один на один перед лицом разгневанного отца, похоже, не знающего даже слова «милосердие» и совершенно неспособного пощадить не только виновных, но и невинных.
На следующий день Ирод созвал многолюдное собрание, на котором председательствовал Квинтилий Вар и присутствовала Саломея и почти все родственники царя, обвинители преступника и некоторые из слуг, взятых с поличным, захваченные с письмами, способными служить доказательством их преступления.
Наконец Антипатр предстал перед этим трибуналом. Он бросился в ноги царю и просил не осуждать его, предварительно не выслушав. Ирод повелел ему встать, а потом сказал: «На себя ли мне жаловаться за то, что я произвел на свет божий неблагодарных детей? Благодеяния, которыми я осыпал Антипатра, не помешали ему покуситься на мою жизнь. Он захотел посредством преступления овладеть царским венцом, предназначенным ему самим рождением и волей любящего отца. Что за странная, нелепая судьба. И какие выгоды надеялся извлечь несчастный из своего отвратительного, гнусного замысла? Неужели он боялся того, что не взойдет на трон? Но ведь я сам назначил его своим преемником. Быть может, его терзали сомнения в отношении моей монаршей воли? Но ведь я разделил с ним власть. Сможет ли он упрекнуть меня в том, что я не снабжал его деньгами для поддержания на должной высоте его достоинства и даже штата его приближенных? Словом, во всем, буквально во всем сравнялся он могуществом, авторитетом и даже пышностью своего двора с самим царем!
И, по-видимому, именно это всего более тревожило и распаляло его алчное сердце: возвысившись до меня, он по-прежнему продолжал быть подданным, принужден был повиноваться своему господину и повелителю. Но даже если это было для него невыносимо, до часа окончательного освобождения от меня и восхождения на отцовский престол оставался лишь миг. Неужели не мог он подождать смерти царя, которого старость и немощи поставили на край могилы? Но таков оказался этот царевич, выказавший столько рвения в осуждении моих верных подданных. Палач, осудивший и предавший смерти невинных, — таков мой сын, разве не под влиянием его злобных наветов я осудил его братьев?»
В это мгновение Ирод не смог сдержать себя и залился слезами. И поскольку говорить он не мог, человек, всецело облеченный его доверием и очень хорошо знающий все дело, приступил к допросу свидетелей. Был вызван и Антипатр, который в таких словах выразил суть своего дела:
«Мне известны, — промолвил он, — все мои обязательства перед царем. Я хорошо знаю, чем ему обязан, а также и то, чем обязан он мне. Уже одно перечисление этих услуг позволило бы доказать мою невиновность. Разве существовал когда-либо обычай осыпать милостями и награждать того, кем недовольны или тем более тайно ненавидят. Поэтому полагаю, если мой отец дал мне столь многие и убедительные свидетельства своей нежности и любви, разве не служат они верным доказательством моего исполненного перед ним долга? Вероятно ли, чтобы после спасения его жизни кто-то, а тем более я, возжелал отнять ее у него? Никто не готовится к совершению столь великого преступления, как покушение на жизнь и власть царя, без достаточных на то оснований. Но какая же причина могла подвигнуть меня на восстание и отцеубийство? Ирод назначил меня своим преемником и мне недоставало только титула царя, ибо авторитетом и властью я уже обладал. И, право же, уже почти владеющий царством стал бы я проливать хоть каплю невинной крови, могущей как раз-таки и лишить меня всякой надежды на уже почти принадлежащее мне по праву? Поведение же, которого я держался в отношении Александра и Аристобула, служит как раз вернейшим доказательством моей горячей любви, которую я всегда испытывал к отцу. Увидев, что жизнь его в опасности, я не побоялся стать обвинителем моих братьев и не раскаиваюсь, что разделил с ним ответственность за их гибель, поскольку только от нее зависело сохранение жизни царя. Это надежное свидетельство говорит в мою пользу. Но если вы не верите моим словам, ступайте в Рим, обратитесь к Августу: свидетельству этого принцепса, чья добродетель сделала его равным богам, вы вполне можете доверять. Я мог бы здесь представить вам все написанные мною письма, которым тоже следовало бы дать веру, ведь поверили же вы некоторым гнусным клеветникам, всеми силами стремящимся навредить мне во время моего отсутствия и горящим одним гнусным желанием — посеять раздор в семействе царя.