Конечно, командиры стрельцов были к этому готовы, но нелегко было заручиться поддержкой простых солдат. Пришлось прибегнуть к помощи священников, чтобы зажечь пламя вражды и в их сердцах. Проповеди попов так возбудили стрельцов, что те поклялись не складывать оружия до тех пор, пока не отомстят царю за свои обиды. Восставшие числом свыше 12 тысяч человек прежде всего изгнали тех своих командиров, которых подозревали в старинной симпатии к дому Нарышкиных и царю Петру. Затем они повсюду разослали небольшие отряды поднимать народ на восстание, угрожая изрубить всякого, кто откажется следовать за ними или принять присягу в верности делу свержения преступного, на их взгляд, царя.
Тревожные слухи скоро достигли Москвы, регенты, оставленные Петром в столице, приняли меры, чтобы остановить наступление восставших. Генералам Шеину и Гордону был отдал приказ срочно собрать все имеющиеся в столице войска и выступить против стрельцов. По счастливой случайности между восставшими возникли разногласия — каждый хотел командовать, — в которых они понапрасну теряли время, чем воспользовались Шеин и Гордон.
Они выступили из Москвы с войском численностью от 13 до 14 тыс. человек и ускоренным маршем достигли и заняли стратегически важные для обороны и наступления позиции. Такой позицией стал Иерусалимский монастырь, названный так в честь того, что видом своим весьма напомнил храм Гроба Господня в Иерусалиме. Появились стрельцы и стали переправляться через Истру, довольно глубокую и широкую речку, протекавшую почти что под стенами монастыря и разделявшую собой обе армии. Верным царю войскам, уставшим после долгого и скорого перехода, трудно было им препятствовать, к сожалению, они не смогли оказать должного сопротивления. Видя, что положение его войск становится угрожающим, генерал Гордон отважно выехал вперед и обратился к мятежникам с речью: «Какие у вас замыслы и куда вы намерены идти? Может, на Москву? Подумайте о том, что надвигается ночь. Не лучше ли будет вам отдохнуть, а завтра здраво поразмышлять над тем, что вы намерены сделать? Поверьте мне, то, что вы затеяли, стоит того, чтобы все взвесить заново. Не торопитесь очертя голову броситься в опасное предприятие, ибо можете горько раскаяться в содеянном. Может быть, завтра вы сможете принять лучшее решение».
Редко бывает, когда следуют совету врага. Вместе с тем стрельцы вняли этой речи и даже нашли ее разумной. Всю ночь они стояли в полном покое, и их промедление дало время Гордону занять удобные позиции и выстроить войска. На следующий день поутру зазвучали барабаны мятежников. Они вновь попытались форсировать реку Истру, и Гордон снова без страха предстал перед их рядами, спрашивая, по какой причине взяли они в руки оружие. «Его мы взяли, — отвечали ему, — чтобы себя защитить против тех, кто хочет нашей гибели». «Эх! Дети мои, — отвечал Гордон, — разве вы кому-нибудь до сих пор приносили свои жалобы законным порядком и вас отказались принять и выслушать? Конечно же, нет. На кого же вам жаловаться, на кого пенять, кроме самих себя? Последуйте моему совету, просите прощения за ваш неразумный поступок и возвращайтесь туда, откуда пришли и где находится ваш лагерь. Такой знак раскаяния позволит навеки позабыть о вашей вине, благодаря ему вы, несомненно, избегнете горчайшей немилости, которую сами готовы вот-вот навлечь на свои неразумные головы».
Восставшие не пожелали слушать далее и заявили генералу Гордону, что отныне не признают ничьей власти и не намерены отступать, а хотят идти на Москву и, если им преградят дорогу, готовы с оружием в руках проложить ее себе. «Впрочем, — продолжали они, — если вам угодно, чтобы мы доказали, что нам и в голову не приходит просить о чьей-либо милости, предупреждаем, если вы сейчас же не отступите, ответом на ваши речи станут выстрелы из пищалей».
Подобный комплимент легко позволял понять, до какой степени накалены страсти и что пути к примирению нет, — оставалось использовать средства более действенные. И все же была предпринята еще одна попытка образумить мятежников. Пушки зарядили одним порохом без ядер и картечи и выпалили по непокорным только, чтобы их испугать. Когда стрельцы, опомнившись после первого залпа, с удивлением заметили, что никто из них не убит и даже не ранен, они необыкновенно воодушевились, а примкнувшие к ним попы (так русские зовут священников) стали восклицать, обращаясь к воинам: «Не бойтесь больше ничего, братья, Святой Николай объявил себя вашим покровителем, он не допустит, чтобы пал хотя бы один из вас».
Воодушевленные фанатической речью, стрельцы дали залп из ружей и нестройными рядами стали переправляться через реку, и тут первые ядра обрушились на них, причиняя ужасные потери. Тогда лишь, но уже слишком поздно, увидели они, что уязвимы, как и прочие смертные, а между тем артиллерия продолжала бить по непокорным, кровью которых окрасилась река Истра. Оказавшись в ужасном положении, не имея возможности ни наступать, ни отступать без жесточайших потерь, пытались эти несчастные вымолить себе спасение у победителей, громко взывая к их милосердию, выбегая на противоположный берег реки и бросаясь на колени перед Гордоном, которого недавно так нагло оскорбили. Им было приказано сложить оружие и по двое переправляться через реку. Командиров их и попов, среди которых практически все были явными зачинщиками бунта, заковали в цепи. Тридцать самых ярых и закоренелых мятежников были подвергнуты пыткам, и так как они ни в чем не желали сознаваться, их окровавленные тела привязали к деревянным перекладинам, прикрепленным между двумя столбами[81], и развели под ногами пленников огонь, желая вынудить их повиниться в преступлении. Так несчастные погибли все до одного посреди ужасных мучений.
Царь, бывший тогда в Вене, узнав, что происходит в его государстве, поклялся, что ни один из виновных не избежит его гнева и праведного наказания. Стремительно, часто меняя лошадей и кареты, в четыре недели добрался он до Москвы и сразу же учинил сыск и следствие по этому делу. Число посаженных в результате дознания в тюрьму достигло 3 тыс. человек. Ему даже пришло на ум раз и навсегда избавиться о царевны Софьи, умертвив и ее и приведя в оправдание пример английской королевы Елизаветы Тюдор, которая и по поводу во много раз меньшему велела судить и отрубить голову Марии Стюарт. Фаворит царя Лефорт[82] заклинал своего государя о милосердии. «Она уже четырнадцать лет, — возражал ему Петр, — устраивает против меня заговоры, доколе же переносить мне нрав ее?»
«Не то важно, Ваше Величество, — отвечал Лефорт, — что вы не предали ее смерти, а то, что всем отныне стало ясно, что слава и доброе имя вам дороже чувства мести. Предоставим туркам проливать родную кровь. Христианину надлежит иметь в груди совсем другое сердце».
Петр простил Софью; он явился к ней, горько и долго упрекал, но все кончилось пролитием с обеих сторон обильных потоков слез примирения. Княжна использовала всю силу своего красноречия, чтобы оправдаться, и совсем немного недоставало, чтобы брат поверил ей и посчитал совершенно безвинной. После встречи с Софьей Петр как-то сказал Лефорту: «Сестра моя наделена умом немалым, жаль, что она так зла и испорчена нравом, что употребила его во зло».
81
Это самая страшная из пыток, применяемых в России. Когда преступник не сознавался во всех подробностях своего преступления, его подвергали этой высшей пытке. Те, кто переносил ее, ни в чем не сознавшись, считались полностью оправданными, но таких было немного, ибо не у всякого хватало телесной и духовной выдержки, упорства и силы перенести ее.
82
Этот Франц Лефорт был родом из Женевы и поселился в Москве еще прежде, чем Петр вступил на престол. Ему обязан был Петр первыми уроками военного искусства. Затем Франц Лефорт становится полковником и генералом русской армии. Иноземец этот оказал величайшие услуги своему повелителю, лучшим и вернейшим другом которого он всегда был. Умер он прежде царя, который тяжко оплакивал его кончину и до самой своей смерти хранил по нему благодарную память.