Через несколько дней звуки труб разбудили весь город. Как было условлено на тайном собрании, по этому сигналу все сторонники Риенци с наступлением темноты должны были собраться в церкви замка Святого Ангела с целью позаботиться о благе государства. Никогда еще доселе не видели заговорщиков, открыто оповещающих о своих замыслах до начала их осуществления. Обыкновенно лишь полная тайна служит надежным средством их исполнения. Риенци же решил идти нетореной тропой, и его экстравагантность увенчалась блестящим успехом.
Римляне устремились в указанную церковь, а тот, кому отныне они обязаны были повиноваться, велел отслужить подряд тридцать месс Святому Духу, на которых присутствовал сам с полночи до девяти часов утра. Посчитав вполне уместным отпраздновать день Святой Троицы осуществлением своего замысла, а также желая показать всем, что он действует по наущению Святого Духа, Риенци вышел из церкви в сопровождении Раймунда, епископа Орвието, вовлеченного в его замыслы силой и хитростью[152]. Сотня хорошо вооруженных людей окружила главу восстания, бесчисленное множество народу с громкими и ликующими криками следовало за ним, даже не зная еще, к чему это должно повести. Риенци построил процессию с максимальным старанием: впереди несли три знамени, на которых были изображены символические таинственные фигуры. Сопровождаемый невиданной доселе торжественностью и часто повторяющимися приветствиями, Риенци взошел на Капитолий и, вступив во дворец на балкон, обратился к народу, объявив римлянам, что пришло время их освобождения и он — их освободитель. По завершении речи он зачитал декрет, который был сразу одобрен народом, — просто не мог не быть одобрен, — в котором провозглашалась политическая свобода, изобилие и, конечно же, низвержение аристократов. За исключением столь очевидных выгод, ничто не должно было тяготить плечи народа. Все деньги на необходимые и многообразные расходы должны были черпаться из римской сокровищницы папской казны[153]. Но самое любопытное заключалось в том, что разоряя папу[154], он был убежден в том, что оказывает тому немалую услугу. Впрочем, и сам Клемент VI некоторое время спустя одобрил все предложенное ди Риенци, теперь имевшему возможность диктовать законы с высоты Капитолия.
А тем временем Стефано Колонна, пребывавший в эти дни в городке Корнето, не без изумления узнал о событиях в Риме. Известия эти на первых порах казались ему совершенно невероятными, но проверив и удостоверившись в них, он более не сомневался в необыкновенном успехе противника и, вскочив на коня, лично направился в Город, глубоко убежденный в том, что одно его появление там успокоит умы и приведет в чувство мятежников.
Недолго пребывал он в этом заблуждении. Риенци приказал ему немедленно удалиться из Города. Губернатор, изумленный такой дерзостью, отвечал в очень презрительном тоне. Тогда с Капитолия прозвучал сигнал браться за оружие, народ со всех сторон устремился к его вершине, и этот порыв был таким стремительным и всеобщим, что Колонне едва хватило времени бежать.
После его удаления из Города все гранды получили приказ удалиться в свои наследственные владения, и ни один из них не осмелился не подчиниться. После столь неожиданного государственного переворота, происшедшего самым простым и естественным образом, Риенци оказался полновластным хозяином Города, очистил и обезопасил от бандитов все его кварталы, поставил отряды народной милиции и старой папской гвардии на мостах и вдоль берега Тибра, учредил на место старых и коррумпированных чиновников и судей новых, способных честно отправлять и свою должность и дело правосудия. Он беспощадно покарал всех попавших в его руки злодеев. Народ был совершенно удовлетворен тем, что вручил верховную власть человеку, умеющему так хорошо пользоваться ею во имя общего блага.
Однако Риенци, боясь выглядеть в глазах людей всего лишь презренным узурпатором, предпринял шаги, которые должны были помочь ему заручиться одобрением верховного понтифика, и преуспел в этом, ибо Клемент VI, понимая, что сейчас никак не сможет наказать мятежного подданного, посчитал за лучшее притвориться и не доводить его непредсказуемой дерзости до крайних пределов. Авиньонский двор принял решение признать и утвердить ди Риенци и Раймунда[155] в тех правах, которые даровал им народ. Более того, он похвалил решимость и рвение узурпатора и убеждал его и впредь вести себя подобным образом, чтобы быть достойным высокого покровительства Святого Престола. Вот до чего иной раз доходила политика итальянцев!
Тщеславный Риенци всегда выказывал немалое желание именоваться «Восстановителем римской свободы», но присвоение ему этого пышного титула, вместо того чтобы усилить его власть и влияние, лишь дискредитировало его.
Напомнив римлянам о тех временах, когда наглость синьеров заставила народ для борьбы с ними создать должность народных трибунов, новый повелитель Рима сказал, что в нынешних обстоятельствах народу требуются подобные защитники. Он утверждал, что возрождение старинного института будет иметь самые благотворные последствия, и римляне, не колеблясь ни минуты, даровали ему то, чего он больше всего желал, и присоединили к титулу трибуна[156] еще один — титул «освободитель Отечества».
Представители знатных родов, удалившиеся в свои замки, трепетали — узурпатор с каждым днем становился все сильнее и сильнее, — и поэтому они тайно собирались, обдумывая, как уничтожить врага, но время шло, а средства не находилось, и противники установившегося режима разъезжались в свои поместья ни с чем. Узнав, что аристократы не унимаются, Риенци вызвал их всех к себе в Трибунал[157] и велел принести присягу на верность Республике под страхом суровых кар, каких достойны могут быть государственные изменники. Такая угроза для грандов была подобна удару молнии или раскату грома среди ясного неба, но они вынуждены были повиноваться. И первым, кто должен был произносить слова присяги трибуну, был юный Стефано Колонна, сын римского градоначальника, остальные последовали его примеру.
Когда трибун увидел, что его власть в достаточной мере упрочена, он все заботы свои направил на отправление правосудия, и надо признать, никогда еще доселе ни один законный монарх не демонстрировал большей справедливости. Риенци был в первую очередь бичом негодяев и неизменно наблюдал за безопасностью и общественным спокойствием. Рим в короткое время был очищен от злодеев; леса и дороги стали безопасны; расцвела торговля, всякая вещь приобрела новый, сияющий, доселе неведомый облик..
Легкость, с какой трибун стал полновластным хозяином Рима, позволила ему простереть свои цели и замыслы на всю остальную Италию, которую он, без сомнения, тоже намеревался подчинить своему владычеству. Едва задумав новое грандиозное дело, Риенци собрал римлян и сказал им, что мало освободить их родину от рабства, — ведь это значит, восстановить лишь малую часть ее былой славы, — надо всеми силами стараться объединить маленькие разрозненные государства, разделившие страну, и образовать из них единый организм, единое тело, всеми движениями которого будет отныне руководить Рим. Помимо этого, Кола ди Риенци сказал, что намерен пригласить все города помогать ему в осуществлении этого замысла, способного вновь вернуть Риму могущество времен древней Республики.
Речам его аплодировали, все просили трибуна поскорее приступить к осуществлению столь славного проекта. Тогда Риенци послал гонцов ко всем итальянским государям и правителям, убеждая их восстановить Рим в его былом могуществе и великолепии. Он довел свою дерзость до того, что отважился писать всем коронованным особам Европы, прося у них дружбы и в свою очередь предлагая им свою. Так человек самого низкого происхождения обращался как с равными с самыми могущественными суверенами Европы. Самым удивительным во всем этом было то, что почти все государи отправили к нему свои посольства, так что римский народ поверил в возращение счастливых времен, когда все цари и правители сложат наконец свои скипетры у его ног, единодушно признав верховенство столицы мира.
152
Как возможно помнит читатель, этот епископ из Орвието был викарием (наместником и управляющим) папы в Риме в отсутствие последнего в Вечном Городе.
155
Риенци притворялся, что совершенно не желал и не желает верховной власти и если и согласится принять ее, то лишь при условии, что в коллеги ему будет дан Раймунд (Раймондо), епископ Орвието.