И народ, которому речь эта напомнила речи прежнего трибуна, поверил, что вновь видит его возродившимся в Барончелли, и дружно аплодировал всем его предложениям. На следующий день было вновь созвано собрание, на котором новый трибун метал громы и молнии против гордыни и наглости грандов. Он много распространялся о счастье, величии и могуществе, которыми некогда наслаждались римляне, о тирании, так много лет угнетавшей их. Таким путем восходил он к истокам всех распрь, клеймил без меры римских понтификов и в особенности Иннокентия VI, наследовавшего Клементу VI, уверяя слушателей в том, что лишь длительное отсутствие пап в Городе и пребывание их в Авиньоне довело римлян до такого отчаянного рабства. Затем он напомнил слушателям о Риенци, указав на необходимость трибуната и сделав вывод о том, что его правление было бы прекрасно и необходимо для восстановления былого величия Рима, если бы сам трибун, опьяненный почестями и славой, не ступил на тропу деспотизма и тирании.
«Что касается меня, — продолжал он, — то наученный горьким опытом моего предшественника и полный решимости подражать ему лишь в самом похвальном, обещаю вам, если вы возведете меня в ранг римского трибуна, самыми действенными мерами бороться с беспорядками и подавить надменность аристократов, дерзость убийц, свободу преступников и восстановить богатство Рима, безопасность на его улицах и справедливость в его судах, святость храмов, древнее величие Республики и ту драгоценную свободу, на основе которой и родился римский народ».
Барончелли велел зачитать ряд указов, которые были одобрены всеобщими рукоплесканиями. Он был провозглашен трибуном и начал отправление своей должности с увольнения некоторых магистратов, членов городского сената и судей, которых замещал своими друзьями. Так подавал он пример строгости в отношении многих граждан, наказывая их более или менее сурово в соответствии с преступлениями каждого. В конце концов он стал применять более суровые меры.
Иннокентий VI, зная, что делается в Риме, и боясь последствий новой революции, не смог найти никакого иного способа избавиться от затруднений, как противопоставить новому народному тирану тирана старого и уже хорошо известного. Римский понтифик считал, что Риенци, исправленный трехлетним заключением в темнице, поведет себя с большей умеренностью, а благодарность за освобождение обяжет его всю оставшуюся жизнь хранить нерушимую верность и глубокую признательность святому престолу, которому он будет всецело обязан своим новым возвышением.
Риенци извлекли из тюрьмы и привели к папе, который сказал ему: «У меня есть серьезные основания считать, что исправленный в школе превратностей судьбы, вы сможете отныне во благо использовать ваши способности. Вот причина того, почему сегодня я намерен доверить вам управление Римом, даровав звание римского сенатора. Вы подняты на этот высокий пост не мятежной толпой, но властью и авторитетом вашего государя, и я надеюсь, оправдаете наши надежды, а главное, всегда будете испытывать чувства, достойные магистрата, облеченного столь высокой властью». Риенци в восторге от его слов бросился к ногам понтифика и тысячекратно заверил его в своей вечной признательности и покорности.
Кардинал д’Альборно, легат папы, препроводил в Италию нового сенатора и помог ему поселиться во владениях республики Перуджи. Риенци позволялось достаточно свободно пользоваться частью доходов перуджийской казны для выполнения поставленной перед ним папой задачи. Здесь пришлось ему провести несколько военных операций, не очень сложных и направленных против мелких итальянских тиранов и потому мало занимавших его внимание и обещавших мало славы. Главной его целью было свержение режима Барончелли и восстановление своей власти в Риме. Часто просил он кардинала позволения ехать в Рим или хотя бы вручения ему дополнительных средств для торжественного и достойного его сана появления в Вечном Городе. Прелат не торопился потакать честолюбию человека, характер которого ему еще предстояло изучить на деле.
А между тем Барончелли творил свой террор в Городе, и из-за обильно и не всегда справедливо пролитой крови вызвал к себе глубокое отвращение в народе. В результате ставший ненавистным трибун был убит четыре месяца спустя после своего возвышения, но смерть его вовсе не приблизила ди Риенци к осуществлению его мечты, ибо римляне направили депутатов от всех сословий города к кардиналу д’Альборно, прося принять их под свое покровительство и добиться для них у святого отца в Авиньоне прощения. Поскольку в Риме больше не было тиранов и изгонять было некого, народ образумился и вернулся к своему долгу. Риенци оказался совершенно не нужен. Тогда он попробовал восстановить себя сам, без помощи легата, на которого больше не рассчитывал. Римляне, кумиром которых он всегда был, устремились к нему, и он дал им понять, что глубокие размышления, которым он предавался в темнице, чтение лучших историков и время исправили его, озарили ярким светом разум, и теперь единственное желание его заключается в том, чтобы восстановить былое могущество родины. Впрочем, своими словами он не отличался от Барончелли.
Римляне, жадно внимавшие его речам, и сами убеждали Риенци как можно скорее осуществить свои столь благородные проекты. «Возвращайтесь поскорее в ваш возлюбленный Рим, поторопитесь извлечь его из бездны несчастий, станьте нашим государем, а уж мы окажем вам любое содействие; будьте уверены, что никогда еще прежде вас так не любили и не уважали, как ныне».
Так убеждали Риенци, но от убеждений этих реальных средств к овладению Городом не прибавлялось. Нищета римлян не позволяла им рассчитывать на свои силы. С другой стороны, страх перед папским легатом держал их в узде. Все ограничивалось бесполезными, но горячими заверениями в том, что они отдадут жизнь для восстановления власти своего трибуна. Он между тем уже начинал терять терпение, как вдруг счастливый случай нежданно помог исполнению его надежд.
Италия в то время была наводнена отслужившими свой век солдатами или дезертирами, жившими исключительно грабежом. Некий родосский[168] рыцарь по имени Монреаль, провансалец по происхождению, собрал вокруг себя всякий сброд, отпетых грабителей с большой дороги и уличных воров и сформировал из них некое подобие регулярного войска, получившего название «мазнадьеров»[169]. Так родилось движение, впоследствии причинившее ужасный урон Италии, Провансу и многим другим провинциям Франции.
Удивительная, баснословная добыча, которой главарь этой поначалу небольшой шайки разбойников ухитрился завладеть, привлекала к нему огромное количество людей, не только солдат-наемников, но и вообще представителей самого различного звания, сословия и ранга, нуждающихся в деньгах или просто жадных до наживы. Они признали его своим главой и поклялись в вечном повиновении и верности. Помимо этого, Монреаль умел поддержать такой порядок в своих войсках, что никогда ни зависть, ни ненависть, ни взаимные разногласия не нарушали в них согласия. Это было некое подобие бродячей республики на конях и колесах, в которой каждый был в первую очередь занят общим делом. Из этого нетрудно заключить, что требовалось иметь немалый талант и мужество для поддержания спокойствия и организованного порядка в таком разношерстном и свирепом войске.
Монреаль сумел заставить платить ему почти всю Италию и постепенно собрал несметные сокровища[170]. Риенци решил сделать из него своего покровителя, но, опасаясь, не запросит ли человек такого нрава слишком высокой платы за свои услуги, не отважился обратиться к нему сразу. Прежде всего он постарался завязать дружбу и добиться расположения двух его братьев — Аримбаля и Беттрона[171]. Первый был сведущ в литературе и его легко было сманить тем изяществом, с каким ди Риенци умел произносить речи. Итак, они встретились и понравились друг другу, часто разделяя друг с другом обеды и ужины, во время которых Риенци как бы невзначай заводил речи о могуществе и славе древних римлян, в истории которых находил потрясающие примеры доблести, добродетели и великих свершений и побед. Он говорил так живо и вдохновенно, что Аримбаль не мог сдержать своего восторга. Риенци знал, к кому обращаться и с кем вести вдохновенные беседы, ибо избрал для своих упражнений в ораторском искусстве юношу пылкого и еще неопытного, с умом скорее блестящим, чем глубоким, в душе которого любая фантастическая химера превращалась в реальность.
168
Рыцарь-крестоносец, когда-то служивший делу Иисуса Христа и освобождению храма Господня на греческом острове Родос.
169
От итальянского слова «masnada», означающего на старинном итальянском «шайку, банду, ватагу, вооруженный отряд». Впоследствии мазнадьеры нанесли страшный урон Италии и Франции.