Наконец, приведем фрагмент из воспоминаний Рады Никитичны Аджубей, близко знавшей Гилельса и его семью: «В нашей… жизни наступили дни, когда знакомство с нами из престижного (выражаясь современным языком) стало опасным. Моего отца, Никиту Сергеевича Хрущева, стоящего во главе Советского Союза, в результате верхушечного заговора отправили на пенсию. Он стал персоной non grata. Муж также был снят со всех должностей. И случалось, прежние “друзья”, завидев меня, спешили перейти на другую сторону улицы, чтобы не встретиться. Произошел естественный отбор на порядочность и смелость. Тех, кто не дрогнул, можно было пересчитать по пальцам одной руки. И среди них были Гилельсы.
Больше того, они навещали опального пенсионера Хрущева в подмосковном дачном поселке Петрово-Дальнее. Это был мужественный поступок. Таких было немного; все понимали, что каждый посетитель берется охраной “на карандаш”, и имя его заносится в определенный список КГБ.
Чем рисковал Гилельс? Трудно сказать, могло быть всякое. Могли запретить заграничные турне, ограничить концерты в стране…»110.
После пассажей о «страхе» Гилельса, чей облик, чья игра и поступки буквально дышали мужеством, уже не хочется писать об остальных выпадах статьи. О схватке вокруг Ленинской премии: Ростроповичу или Гилельсу? Да, признает С. Хентова, сами они в ней не участвовали. Но в чем же тогда Гилельс виноват? Все же в чем-то, по ее мнению, виноват. Что-то мешало «чистоте искусства». И вообще, по ее словам, с Ростроповичем Гилельс только «вместе работал в Московской консерватории и короткое время играл в ансамбле». О блестящем творческом содружестве великолепных музыкантов, о том, что, вернувшись на Родину после длительного изгнания, Ростропович в числе самых первых шагов на родной земле поклонился могиле Гилельса, – ни слова.
Как-то все странно в этой статье. Вот ведь вроде бы с сочувствием пишется об одиночестве великого пианиста, о том, как ему мешала власть… Но все это умело подается так, что на Гилельса ложится тень.
Разумеется, не мог автор пройти и мимо его всем известной действительной слабости – огромной любви к единственной дочери Лене, «о карьере которой отец заботился», как изящным намеком отмечено в статье.
Заботился он прежде всего о том, чтобы она много, невероятно много работала – так, как он работал сам, и была бы в искусстве столь же честна, как он. Да, «перехватил». Она не могла соответствовать его планке, да и никто бы не смог.
Но вот насчет карьеры… Приведу слова, которые я слышала от Елены Эмильевны сама в ноябре 1984 г., когда она гостила у нас дома после концерта и жаловалась, что очень устала от постоянных гастролей по провинции. На естественный вопрос: «Почему Вы не перейдете на педагогическую работу?» она ответила: «Если папа нажмет на все педали, то сможет устроить меня разве что в музыкальную школу на окраине Москвы. Но он и этого не сделает – он не хочет, не умеет просить». Это Народный артист СССР, лауреат Ленинской премии и Герой социалистического труда Эмиль Гилельс так «делал карьеру» своей дочери-пианистке. И не исключено, что в том числе и из-за такого мучительного разрыва между профессиональными требованиями, которые предъявлял к ней отец, и его полным неумением устраивать ее в жизни она ушла так рано…
Дальше – о материальной скромности Гилельса, что чистая правда. Но это у С. Хентовой идет без выводов. Дескать, просто вот такая странность.
И, наконец, последний удар по «мертвому льву»: «…Но в охвате репертуара и форм музицирования, в размахе концертной деятельности в последние десятилетия он уступал Рихтеру и, надо полагать, сознавая это, страдал».
Гилельс уступал Рихтеру в последние десятилетия в размахе концертной деятельности и охвате репертуара? Может быть, С. Хентова забыла, что Рихтер в последние десятилетия играл только по нотам? А Гилельс до последнего месяца жизни выходил на сцену с огромными и сложнейшими программами наизусть, в полном блеске, в том числе и с сыгранной впервые на седьмом десятке лет 29-й сонатой Бетховена. Писать при этом, что Рихтер превосходил Гилельса, – очень несправедливо и некрасиво, потому что их искусство в 1970-е – 80-е гг. – это явления различного художественного порядка.
Нельзя не восхититься изяществом пассажа насчет «форм музицирования», которыми Гилельс тоже якобы уступал Рихтеру. Да, Рихтер находил новые формы: фестиваль во французском амбаре, Пушкинский музей, синтетические концерты с участием изобразительного искусства, различные камерные ансамбли… Спасибо ему за то, что он все это делал, продемонстрировав тем самым возможности гениального музыканта даже в тех условиях, когда подводит память.