Выбрать главу

— Неле! Я вернулся! — весело крикнул он с порога.

Молодая женщина обернулась. Победитель раскрыл объятия — а она, плача навзрыд кинулась к мужу на шею и сказала:

— Тиль! Ты больше никогда не уйдёшь, родной мой?

Он молча поцеловал её в самые уста.

— Куда ты? — спросила его жена, высвобождая губы.

— И я снова должен идти, моя милая, — отвечал он.

— И опять без меня? — спросила она.

— Да, — ответил он, помедлив.

— А ты не подумал о том, что я устала веками ждать тебя, глупый. Что всему наступает конец, и пора хоть немного пожить для себя? — спросила она. — Иногда мне кажется, мы не найдем покоя, мы обречены пережить раз за разом наших друзей, нам всегда расставаться. Тебе — уходить, а мне — оставаться.

— Ненаглядная ты моя, милая Неле! Потерпи ещё немного, век, другой, — улыбнулся названный Тилем, — Ты же видишь, снова война. Снова грязь и кровь… — внушал он, гладя чудные Нелины волосы. — Ты не тревожься, ведь у меня шкура железная.

— Какая глупость, — возразила ему жена. — На тебе просто кожаная куртка; под ней твое тело, а оно, так же точно как и у меня, уязвимо. Если тебя cнова ранят, кто за тобой будет ходить? Ты истечёшь кровью на поле брани, так не раз случалось, я должна быть с тобой, любимый.

— Пустяки! — возразил он, — Я привык получать пули в спину, такие не берут меня, привык глотать яд, и даже старая добрая верёвка уже не лезет на шею. Я привык, — повторил он. — И потом, если ты пойдёшь, то я останусь сам, и милого твоему сердцу муженька назовут трусом.

И он снова впился в её дрожащие губки, и нельзя уже было понять — смеётся ли она, или по-прежнему плачет.

Наконец, он ушёл, ушёл в который раз, распевая одну из вечных своих песенок, и когда он спел последнюю — этого никогда никто не узнает. А она снова осталась одна, ждать его, как было четыреста лет подряд, и так будет впредь.

Всегда важно, чтобы тебя кто-то ждал, пусть даже целую вечность, будь ты сам Уленшпигель — дух свободных фламандцев. И горе тем мужчинам, у кого нет такой Женщины, как Неле — сердце милой Фландрии.

22.08.2001
* * *

Баллада о Вечном гёзе Уленшпигеле

Земля ржавеет кровью битв. И от вороньих стай черны поля, огонь смердит… Зловещим саваном лежит багряный виднокрай…
Мы расставались — поцелуй … … неловкий, прямо в лоб. Но я вернусь, друг милый мой — ручаюсь грешной головой — меня не примет гроб.
Я получал порой свинец, веревку и костер… Я был повесой из повес — поэт, бродяга и певец, и на язык остёр.
Ты провожала. Ты ждала… Дни, месяцы, года… Менялись люди, города — Времен река легко текла, как талая вода…
Смерть караулила мой путь — и ранам нет числа, но ни одной, ах, нежный друг, хотя предательство вокруг, Ты мне не нанесла,
Меня баюкал океан… Мне подпевал ковыль… Бывал я голоден, и пьян. Но слышал зов: «Я жду Тебя! Ах, возвращайся, Тиль!»
Родная, видишь, я — глупец!? Я, как морской прибой… Но что опасней для сердец? Прогнать надежду, наконец, и обрести покой…
Земля ржавеет кровью битв. И от вороних стай черны поля, огонь смердит… Зловещим саваном лежит багряный виднокрай…
7.02.2002

Зов Мастера

Зов Мастера (2000)

Актерам и писателям нет пути ни в рай, ни в ад — я часто думала об этом раньше, и теперь знаю точно, так оно и есть.

Актёрам и писателям нет пути ни в рай, ни в ад — я часто думала об этом раньше, и теперь знаю точно: так оно и есть. Мы проживаем сотни чужих судеб на сцене, едва откроются кулисы — и мы не принадлежим сами себе.

Оживляя нестройные ряды букв, писатель творит героев, которые, коль он талантлив, продолжают жизнь и после ухода самого создателя. Странные, странные персонажи…

Лицедеям вечно пребывать в чистилище, ибо никогда доля зла, что мы привнесли в этот мир, не соизмерится с долей добра.

Стоит хоть кому-нибудь на Белом Свете приоткрыть книгу Мастера — весы снова качнутся, и так они не успокоятся никогда. Мне кажется, иной раз эта безвременная неопределённость заставляет Их взывать к живым — тогда-то и случаются самые волшебные, самые фантастичные, невероятные истории. Вот одна из них.