Музыка обрушивалась сверху и сбоку из зала, освещённого интимно; там горели лампы настольные, прикрытые цветным шёлком. Трубы доносились с хор.
Осмотревшись, Маргарита почувствовала тёплое и мохнатое у левой ноги. Это был Бегемот. Он волновался и в нетерпении потирал лапы.
– Ой, ой, – восторженно говорил Бегемот, – ой, сейчас, сейчас. Как ударит и пойдёт!
– Да уж ударит, – бормотал Коровьев, так же как и все глядя вниз, – я предпочёл бы рубить дрова… По-моему, это легче.
– Я предпочёл бы, – с жаром отвечал кот, – служить кондуктором в трамвае, а уж хуже этого нет работы на свете!
Волнение кота заразило и Маргариту, и она шепнула Коровьеву:
– Но ведь никого нет, а музыка гремит…
Коровьев усмехнулся и тихо ответил:
– Ну, за народом дело не станет…
– Музыка гремит, – почтительно сказал кот, обращая к Маргарите сверкающие усы, – я извиняюсь, правильно. Ничего не может быть хуже, чем когда гость мыкается, не зная точно, что делать, куда идти и зачем, и сморкается. Такие балы надо выбрасывать на помойку, королева!
– Первым приехавшим очень трудно, – объяснял Коровьев.
– Пилят очень после бала мужей. «Зачем спешили?.. Видишь, никого нету! Это унизительно…» – писклявым голосом изображал пилящих жён неугомонный кот, и вдруг остановился, и переменил интонации: – Раз, два… десять секунд до полночи! Смотрите, что сейчас будет!
Но десять секунд пробежали, и ничего ровно не произошло. Маргарита, капризно оттопырив губу, презрительно щипнула за ухо кота, но тот мигнул и ответил:
– Ничего, ничего, ничего. Ещё запроситесь отсюда с поста!
И ещё десять секунд протащились медленно, как будто муха тащилась по блюдечку с вареньем.
И вдруг золотая прислуга внизу шевельнулась и устремилась к камину, и из него выскочила женская фигура в чёрной мантии, а за нею мужчина в цилиндре и чёрном плаще. Мантия улетела куда-то в руки лакеев, мужчина сбросил на руки им свой плащ, и пара – нагая женщина в чёрных туфельках, чёрных по локоть перчатках, с чёрными перьями в причёске, с чёрной сумочкой на руке, и мужчина во фраке – стали подниматься по лестнице.
– Первый! – восторженно шепнул кот.
– Господин Жак Ле-Кёр с супругой {211}, – сквозь зубы у уха Маргариты зашептал Коровьев, – интереснейший и милейший человек, убеждённый фальшивомонетчик, государственный изменник и недурной алхимик. В 1450 году прославился тем, что ухитрился отравить королевскую любовницу.
– Мы так хохотали, когда узнали, – шепнул кот, и вдруг взвыл: – Аншантэ!
Ле-Кёр с женой были уже вверху, когда из камина внизу появились две фигуры в плащах, а следом за ними – третья.
Жена Ле-Кёра оказалась перед Маргаритой, и та улыбнулась ей ясно и широко, что самой ей стало приятно.
Госпожа Ле-Кёр согнула колени, наклонилась и поцеловала колено Маргариты холодными губами.
– Вотр мажесте, – пробормотала госпожа Ле-Кёр…
– Вотр мажесте, – повторил Ле-Кёр, и опять холодное прикосновение губ к колену поразило Маргариту…
– Вотр мажесте, жэ лоннёр… – воскликнул Коровьев и, даже не сочтя нужным продолжать, затрещал, – эн верри…
– Милль мерси! – крикнул в ответ Ле-Кёр…
– Аншантэ! – воскликнул Азазелло. Молодые люди уже теснили мадам Ле-Кёр к подносу с шампанским, и Коровьев уже шептал:
– Граф Роберт Лейчестер… {212} По-прежнему интересен… Здесь история несколько иная. Этот был сам любовником королевы, но не французской, а английской, и отравил свою жену.
– Граф! Мы рады! – вскричал Коровьев. Красавец блондин в изумительном по покрою фраке уже целовал колено.
– Я в восхищении! – заговорила Маргарита.
– Я в восхищении! – орал кот, варварски выговаривая по-английски.
– Бокал шампанского, – шептали траурные молодые люди, – мы рады… Графа давно не видно…
Из камина тем временем одни за другими появлялись чёрные цилиндры, плащи, мантии. Прислуга уже не стояла строем, а шевелилась, цилиндры летали из рук в руки и исчезали где-то, где, вероятно, была вешалка.
Дамы иногда задерживались внизу у зеркала, поворачиваясь и пальцами касаясь волос, потом вдевали рука в руку кавалера и легко начинали подниматься на лестницу.
– Почтенная и очень уважаемая особа, – пел Коровьев в ухо Маргарите и в то же время махая рукою графу Лейчестеру, пившему шампанское, – госпожа Тофана. {213}
Дама с монашески опущенными глазами, худенькая, скромная поднималась по лестнице, опираясь на руку какого-то черненького человека небольшого роста.
Дама, по-видимому, любила зелёный цвет. На лбу у неё поблёскивали изумруды, на шее была зачем-то зелёная лента с бантом, и сумочка зелёная, и туфли из зелёного листа водяной лилии. Дама прихрамывала.
– Была чрезвычайно популярна, – рассказывал Коровьев, – среди очаровательных неаполитанок, а ранее – жительниц Палермо, и именно тех, которым надоели их мужья. Тофана продавала таким… Ведь может же в конце концов осточертеть муж?
– О, да, – смеясь ответила королева Маргарита.
– Продавала, – продолжал Коровьев, какую-то водичку в баночках, которая прямо чудесно помогала от всех болезней… Жена вливала эту водичку в суп, муж его съедал и чувствовал себя прекрасно, только вдруг начинал хотеть пить, затем жаловался на усталость, ложился в постель, и через два дня прекрасная неаполитанка была свободна, как ветер.
– До чего она вся зелёная! – шептала Маргарита, – и хромая. А зачем лента на шее? Блёклая шея?
– Прекрасная шея, – пел Коровьев, делая уже приветственные знаки спутнику Тофаны и улыбаясь во весь рот, – но у неё неприятности случились. Хромает потому, что на неё испанский сапог надевали, а узнав, что около пятисот неудачно выбранных мужей, попробовав её воды, покинули и Палермо, и Неаполь навсегда, сгоряча в тюрьме удавили, – я в восхищении! – завыл он.
– Госпожа Тофана! Бокал шампанского… – ласково говорила Маргарита, помогая хромой подняться с колена и в то же время всматриваясь в плаксиво улыбающегося её спутника.
– Королева! – тихо воскликнула Тофана.