— Нет, синьор, — ответил он коротко, поняв последнюю фразу.
Вошла Фрося, внесла ром.
— Батюшки нету и Ипатыча тоже. Подались в лес… — Фрося с серьезным видом поклонилась Риего, как старому знакомому, и поставила перед ним флягу и две кружки. — Буэнас диас, синьор!
Босая, в сбившемся набок головном платке и в новом сарафане, она добродушно разглядывала капитана.
Риего вдруг почувствовал, что миссия его не только тяжела, но и отвратительна. Приехать в чужой дом, к людям, у которых даже слуга пытается приветствовать гостя на его родном языке, и требовать неизвестно по какому праву покинуть этот дом!.. Он молча взял шляпу, налил кружки, одну из них протянул Кускову.
— Я солдат, синьор Кусков… — сказал он, стараясь применить свой небогатый запас русских слов, чтобы быть лучше понятым. — Я не делать orden… приказ. У меня сожаление… Sentimiento… Я был друг!
Он залпом выпил ром, поднял плащ и шляпу.
— Adios, синьор Кусков!
Затем, почтительно поклонившись, вышел из горницы. Минут десять спустя отряд покинул форт и скоро затерялся в прерии.
Иван Александрович оценил деликатность Риего. Капитан не дал даже отдохнуть в Россе солдатам, чтобы придать посещению характер мимолетного заезда. Кроме того, он оказал еще одну услугу. Уже запахивая на крыльце плащ, Риего сообщил, что губернатор сейчас в президии Сан-Франциско и что он приехал туда в сопровождении синьора Джозии — янки. Последнее он подчеркнул, словно давал понять, что стоит подумать над его словами…
А дня через два прибыл из Ново-Архангельска бот, который привез письмо Баранова. Одномачтовое суденышко потерпело крушение у мыса Мендосино, и маленький экипаж провозился с починкой около полутора месяцев. Правитель предупреждал Кускова о происках Колумбийской компании и упоминал имя того же Джозии.
Концы сходились. Письма Луки, Баранова, предупреждение Риего, напористость Мексики — все говорило о том, что над Россом собираются тучи. Иван Александрович решил лично встретиться с новым губернатором. Взяв с собой монаха и шестерых гребцов-алеутов, он на большой байдаре отбыл в залив Святого Франциска.
Глава пятая
Аргуэлло был в саду, когда доложили о приезде русских. Сняв куртку и шляпу, в одной кожаной безрукавке, он окапывал молодой дуб, посаженный когда-то в день рождения Кончи. Двадцать три года… Вот так же цвели травы, красные ветки мадроны отсвечивали на солнце. Тогда еще не было сада…
За эти два месяца губернаторства в Монтерее он впервые выбрался на старое пепелище. Назначение было неожиданным. Бывший рядовой никогда не мечтал стать губернатором, но, сделавшись им, урезал даже время для церкви, забыл о личных делах и близких. Он даже не подумал о том, чтобы послать за семьей из Монтерея корабль, и донья Игнасия отправила свое имущество на волах. Дети и она сама ехали в дряхлом рыдване, задыхаясь от пыли. Сопровождали их Луис, оставшийся после отца комендантом президии, отряд кавалеристов и почти все население окрестностей. Донья плакала, покидая старое гнездо…
И Аргуэлло скрывал тоску по президии. Но дел было много, больной Ариллага больше года не покидал Монтерея, бездельничали солдаты, деревни и миссии забыли о власти губернатора, индейцы жгли усадьбы, сотни пастухов уходили к инсургентам. Американские скваттеры[8] нарушали границу, строили ранчо на лучших испанских землях, полагаясь на свои ружья и на непонятное попустительство вице-короля. Русские… О русских он не хотел думать…
Дон Аргуэлло воткнул лопату в землю, отряхнул с ботфортов мелкие комья глины, поднял куртку, обшитую вытертыми от времени позументами. Темнолицый, высохший, с белыми усами и белой стриженой головой на тощей, морщинистой шее, он по-прежнему держался по-солдатски прямо, хотя руки уже начинали дрожать.
— Пошли в миссию за падре Фелипе, — приказал он домоуправителю, доложившему о прибытии русских. Старый дворецкий не уехал в Монтерей, остался управлять домом Луиса. — Они прибыли на лошадях?
— Но, экцеленца, — метис с удовольствием величал новым титулом своего господина. — На маленьком судне. Лодке.