— Ну здравствуйте, — кивнул безучастно палач. — Понять — ещё бы! — можно, да уж где тут валандаться? Чай, вытерпишь до топора? Всего-то шаг шагнуть.
— Ох, родненький, не донесу. Избавь от сраму — принародного обделаюсь. Да вон и у суда спроси — нам полагается справлять последнее желание!
Подошедший и слышавший о нужде корифея измены Басманов поморщился, кивнул палачу. И тот, поддав плечом, открыл плотницкий ворот и Шуйского пустил под мост…
— Не знаете, по какой нужде он пошёл? — подождав, уже спрашивал Басманов у священника и палача.
— Ладно, и так и по-другому уже долго. Хватит, — сказал палач и пнул на выдохе калитку, но чуть не опрокинулся с вынесенной ногой. Тогда он поднатужился опять плечом, рядом упёрся в дверь Басманов, потом ещё Васька Голицын: бревенчатый ворот стоял как закопанный.
Басманов обошёл сбоку помост, приник к длинной щели и разглядел: калитка изнутри припёрта четырьмя мощными кольями — на одном из них, для вящей прочности, сидел князь Шуйский.
Басманов тихо застонал — толкнулся в верхнее бревно лбом. Шуйский, услыхав его стук, живо вскочил и, подхватив с земли ещё один из сваленных сюда городниками хлыстов, побежал с ним на поддержку боковой стены. Но распознав Басманова, как бы немного смутился и пролепетал:
— Кого позвать?
— Скажите милостиво, это не терем бояр Шуйских? — подпел Басманов, но тут же вползлобы посоветовал: — Дуру-то не валяй, Василий Иванович! Выйди сам подобру-поздорову. Смотри: эдакой смертью ты и смерть свою, и всю жизнь посрамишь без остатка.
— Ах, Пётр Фёдорыч, Фёдорыч Пётр… — затосковал, отвечая, старик. — Ведь ты малявчик спроть меня — ни михиря не понимаешь ни в жизни, ни в смерти! Я-то сам шестую гривну разменял, а только нонича цену житья счёл. Я теперь одного мигновения глаз, капли из ручья часов, вам просто так, за здорово-помрешь, не отдам! А кабы ты сей цене был учен, дружок мой Петруша Басманов, уж отсчитал бы мне весь счёт назад — хоть в долг! Ибо чужой живот — богатство, кое не получишь отымая, но токмо — щадя! Токмо — одалживая и кабаля!
— Ты бы вышел оттуда, Василий Иванович, — предложил Басманов, — и всем рассказывай.
— Ведаю теперь, как жить! Хоть от начала начну, а ты говоришь: помирай! — не слушал мятежник воеводу — громко мечтал, заставляя слушать, кого мог. — О-эх, начни я сызнова, разве бы такожде жил, куда лез бы? О нет, да… я остался бы под бородой и жирами дитём: просто всем на радость глядел бы окрест, дышал… может, понюхал бы что да в дёснах растёр! О внял бы ты, Басманов, как же любо мне всё ваше естество! Вот сызмальства людям-то бы, Петя, в соподчинении возлюбленном ходить, а не сапы[145] рыть друг дружке! Не козни строить — из корысти малой, а гордыни прямо сатанинской!
Возле Басманова священник тоже припал к щели со своими наставлениями:
— Окстись и изыди вон, седовласое чадо! Припозднилось скучать о греховной земле! Тебе бы уже постеречься жупела геенского, поалкать о небесех!
— Уйди, святой отец! Отойди от греха как можно дальше! — взъярился вдруг Шуйский. — А то как садану жердиной через щель — самого в дорогу соберу! Сроду и стерёгся, и стихи читал, хоть теперь, поп, ослобони! Не знаю ничегошеньки, что там у тебя на том невидимом свету, и видеть не хочу!
Голицын суетился с другой стороны помоста: он принёс палачу его топор с требованием разбить калитку. Палач приосанился, став ещё длиньше, и, сложив руки на животе, заявил — с пониманием, сколько это стоит:
— С деревом дела я не имею. Просто моё мастерство тоньче. Я умы у человеков обрубаю. Умственное у меня, как не поймёшь ты, ремесло…
Голицын, заругавшись матерно, подшвырнул стрельца из стражи к топору. Страж, три раза смазав по бревну, покрылся влагой и ослаб. Расправный топор рассчитан был на один вольготный взмах богатыря — ни для чьей другой заботы.
У караульных стрельцов, как на грех, не оказалось с собой бердышей или дротиков, только — ради опасности торжества — посеребрённые сабельки да способные пистоли.
— Глядите! — заметил и Шуйский. — Даже топор ваш и плаха моя против вас! Это знак! Басманов, отправляй нарочного к царю — знак был, старика надо помиловать!
Между тем Москва за кругом стрельцов, вначале не придавшая значения уходу осуждённого под плаху, принявшая это, может, за какой-нибудь новейший судебный обряд, постепенно разгадала его смысл. Лениво запрокидывала шапки и тянула рты, следя за хлопотами воевод и царапаньем стрельцов вокруг помоста.
— Глянь, Кирша, во боярин-то засел! — уже вдохновлялись брехословы-смельчаки. — Скоро топерь не выйдет!