— Гей! — крутился на раненом жеребце среди гибнущей кавалерии Домарацкий. — Пся ли в стратеге этом?! Уносите мальчишку, ребята! Головой мне ответите, я задержу москалей!
Всего мягкого, Стася завернули плотнее в русское, обрызганное холодной землёй и красными комьями снега знамя, подоткнули ткань всюду, где шла кровь, под лёгкий доспех; ротмистра принял поперёк луки владелец самого крепкого скакуна, и поредевший гусарский отряд полетел в отступление.
Капитан Домарацкий и горстка оставшихся с ним удальцов, несколько минут отстреливаясь из-за шатра, удерживали нападавших, а затем, окружённые, сложили оружие. Вырученный Мстиславский какое-то время разбегающимися очами смотрел на своих, плавающими пальцами перебирал берендейки стрельцов, потом полностью отключился.
Войска Отрепьева и Годунова, откатившись враг от врага, приходили в себя. Иезуитам на их вопрос о потерях с той и другой стороны было предложено направить папе реляцию о несомненной победе Дмитрия, потерявшего около сотни гусар и жолнеров, тогда как русских истреблено до четырёх тысяч богатырей. Хотя последнюю цифру сановный гетман пан Мнишек сам примерно придумал, — выбитый из седла и слёгший без языка воевода Мстиславский, глубоко потрясённый гусарским налётом, приказал речью жестов скорее убрать его с войском от Новгорода.
Тем не менее главные силы Москвы пострадали лишь нравственно. Воротившиеся из бесшабашной атаки гусары кляли принца и гетмана, что не поддержали почин их казачьим ударом в Большой полк, подвели «цвет рушения» и упустили явный случай разбить рать Мстиславского «с головы до седла». Главнокомандующий хотел оправдаться неопытностью в военном деле, но только сильнее озлобил летучих солдат.
Ротмистр Мнишек, перенесённый в тёплую ставку отца угасать, редко дышал с хрипотцой, звал то мать и сестёр, то докладывал принцу о взятии в плен Годунова. В минуты просветления Стась говорил с царевичем о Марианне.
— Ты действительно любишь сестру? Правда станет она королевой?
— Почему сомневаешься, брат? — отвечал Дмитрий, приглаживая горячие растрёпанные волосы на челе Стася.
— Сначала я сомневался, но когда узнал, что в дар Мари вы приносите лучшие земли отчизны, то почувствовал: вы влюблены.
Дмитрий сжал нижнюю губу зубами, заалел, вспомнив рядом с израненным стыд.
— А затем я услышал, как вы позвали во сне…
— Человек во сне отстаёт умственно.
— Поклянись, князь Димитрий, в Москве ты обвенчаешься с бедной моей сестрой, тогда я умру легче.
— Ты понравишься, или повешу всех медиков армии рядом с твоим отцом!
— Поклянись, Димитр: она такая несчастная…
Отрепьев поклялся, чтобы чем-нибудь восстановить умирающего.
«Частное рыцарство» требовало жалованье и премию за геройский бой. Ян Бучинский сложил в саадак остаток русской казны, сбережённой для Дмитрия дьяками града Путивля, и, гуляя меж войском, тайком вручал призы самым достойным (большей частью — гусарам, участникам схватки). Прочее рушение, как бы не понимая, занималось своими делами, но едва Бучинский, выдав последний алтын, поворотил коня к ставке, отряд взвыл большинством голосов казаков и пехотных жолнеров. Вслед за Яном, пустившимся в полную меть, разом ринулось всё возмущённое рыцарство, окружило штабные дома, вызывая царевича с гетманами.
— Я пустой! Мы ещё не в московских хоромах, Панове! — выкрикнул появившийся на крыльце Дмитрий так смешливо и злобно, что жолнеры поверили.
Войско двинулось грабить свой частный обоз. Перекидывая вороха лат, оружия, свежемороженого продовольствия, добрые самборские разбойники выбирали для себя рождественские подарки. Напрасно царевич и военачальники, выглядывая из-под секир свиты сытых драбантов, воспрещали, грозили, а затем умоляли задуматься рыцарей. Расшвыряв драбантов, кто-то жуткий, дышащий мёдом сорвал с принца бобровую тёплую ферязь[100] под предлогом, что принц всё равно сядет на кол и, конечно, испортит ладный кафтан на колу.
Ясным утром второго дня нового года основная часть рыцарства, не попрощавшись, ускакала домой. Молчаливо, невкусно в тот день обедали у главнокомандующего полковники рассыпающихся полков. А когда воевода сандомирский поднял кубок за скорый и неоспоримый успех дела Дмитрия, все взглянули на гетмана подозрительно. И точно, посмаковав кубок, Мнишек вынул из-за обшлага мехового костюма мелко сложенный, жёлтый истёртый пакет с королевским орлом, опечаленно сообщил о полученном срочном призыве в Варшаву на прения сейма. Без сомнения, гетман Короны и иные вельможные шляхтичи там поставят вопрос о немедленном выводе польских сил из экспедиции Дмитрия, даже о наказании всех соучастников «частной помоги», но он, пан воевода-сенатор, будет защищать знамя отряда и добьётся значительного подкрепления.