Аристотель поцеловал Гермия, сказал тихо:
— Пора на берег. Зови в свои владения.
По длинной и крутой дороге, которая вела от гавани к городу, Аристотеля и Ксенократа несли на носилках люди Гермия. Сам же Гермий ехал рядом с ними на коне, сбруя которого сверкала и бряцала золотыми украшениями.
— Гомер сказал об этой дороге: «К Ассу иди, да к пределу ты смерти скорее достигнешь». Должно быть, старик Гомер поднимался по этой дороге пешком и проклял ее. Но проклятием своим он прославил ее. Так и вы, друзья, если и проклянете меня когда-либо, то и это послужит славе моей, — говорил Гермий, удерживая своего коня между носилками Аристотеля и Ксенократа. — И Асс будет праздновать ваш приезд, как если бы нас посетила сама Слава…
Он сдержал свое слово: несколько дней длились празднества в честь Аристотеля и Ксенократа. Всюду, куда они ни приезжали — Гермий показывал им свои владения, — устраивались пиры с представлениями и играми. И неизвестно, сколько бы все это еще продолжалось, если бы Аристотель не заболел: у него вдруг появились острые боли в животе, от которых ему долго не удавалось избавиться. Он вспомнил о Тиманфе, который варил для него травы всякий раз, когда он жаловался на нездоровье, сам пытался подобрать для себя лекарство. Гермий прислал к нему своих врачей. Но вылечила его Пифиада, племянница Гермия.
Он лежал в саду под раскидистым орехом, страдая от боли, когда она появилась на аллее в сопровождении служанок.
— Хайрэ, Аристотель, — сказала она, останавливаясь. — Пифиада приветствует тебя и желает тебе здоровья. Гермий повелел мне…
— Пифиада?! — Аристотель приподнялся на ложе, затем сел. — Что повелел Гермий?
Девушка была так красива, что Аристотель, пораженный ее красотой, не сразу понял, что она сказала, да и то, что сказал он сам, вылетело из его уст, как пустой, неосознанный звук.
— Гермий повелел мне передать тебе добрые слова привета и сказать, что помнит о своем обещании.
— О каком обещании?
— Он не сказал мне об этом, — улыбнулась Пифиада и подошла ближе, щуря глаза. — Ты Аристотель, это верно? — спросила она.
— Да. А ты кто?
— Я Пифиада, — засмеялась девушка. — Или ты не слышал, когда я назвала себя? Пифиада — племянница Гермия, дочь его покойного брата…
— Сколько же тебе лет?
— Цветы живут, пока цветут, — ответила она. — И пока они цветут, они молоды. А тебе сколько?
— Философы живут вечно, — сказал он в тон Пифиаде.
— Покажи мне свой сад и свой дом, — попросила она. — Этот дом называют Домом философов.
— Да, — сказал Аристотель. — Это так.
Пока они гуляли по саду и осматривали многочисленные комнаты дома, Аристотель ни разу не вспомнил о своей болезни. А когда вспомнил о ней, ее уже не было.
Пифиада навещала Дом философов еще несколько раз.
— Где же Гермий? — всякий раз спрашивал ее Аристотель. — Куда он запропастился? Если увидишь его, передай, что я с нетерпением жду, когда он исполнит свое обещание.
Она уже знала, о каком обещании Гермия говорил Аристотель: об обещании отдать ее в жены Аристотелю. Пифиада радовалась судьбе, которую уготовил ей дядя: она полюбила Аристотеля.
Ксенократ сначала ворчал на Аристотеля, а потом махнул рукой.
— Влюбленный философ так же глуп, — сказал он ему однажды, — как и влюбленный эфеб. И вот что закономерно: все влюбленные сочиняют стихи… Ты мог бы записывать стихи на вощеных дощечках или на папирусе, а не переводить пергамент, который предназначается для высоких и вечных истин.
— Истины любви также вечны, — возразил Аристотель. — Пока будут существовать люди, будет любовь.
Организацией школы Ксенократ занимался один. Он собрал в Доме философов все книги, какие только можно было найти в Ассе и Атарнее, побеседовал не с одной сотней людей, желавших стать учениками Аристотеля и Ксенократа, сам написал устав Дома философов и начал занятия с учениками без Аристотеля.
Гермий, занятый своими делами, навещал их редко. Он лишь дважды присутствовал на лекциях Ксенократа, остальное время проводил в разговорах с Аристотелем. Эти разговоры касались главным образом предстоящей свадьбы Аристотеля и Пифиады. И только одни раз в присутствии Ксенократа он заговорил с Аристотелем о государственных делах, предложив ему прочесть и оценить законы, которые он сам написал для своего государства.
— Чтобы оценить законы государства, — сказал Аристотель, — нужно знать, как живут подданные этого государства. Сами по себе законы не бывают ни хорошими, ни плохими. Плохими и хорошими они бывают только по отношению к гражданам… Великий Солон[42] сказал о законах, которые он написал для афинян: «Это самые лучшие законы из тех, какие они могли принять». Можно создать блестящие законы, но их не примут люди. А вообще же на вопрос о том, в каком государстве жизнь устроена всего лучше, Солон ответил: «В том, где за обиженных вступаются все». Сочувствие каждого каждому и доброе участие каждого в судьбе другого — так должна быть устроена жизнь, считал Солон, и эту жизнь должны защищать законы. «Увы! — восклицал он. — Я не видел ни такого народа, ни таких законов».