— Александр! — вскрикнул Каллисфен, вскочив на ноги. — Александр!
Со стороны дворца, сопровождаемый шумной ватагой друзей, приближался Александр. Аристотель поднялся ему навстречу. Александр обнял учителя, сказал громко;
— Все решено! В поход выступаем завтра! — Заглянув в глаза учителя, спросил с удивлением: — Ты не рад этой вести, учитель? Ты будешь со мной. И ты увидишь, как я управляю кавалерией.
— Ты и прежде радовался всякому поводу, чтобы убежать из Миезы, — сказал Аристотель. — И теперь мне твоя радость понятна. Но все же тебе надо, Александр, еще раз побывать в Миезе. Я хочу побеседовать с тобой перед долгой, а может быть, и вечной разлукой…
— Что ты говоришь, учитель? О какой разлуке? — засмеялся Александр. — Разлуки нет, есть только расставание… Но я буду в Миезе! Мы все сегодня будем в Миезе! — выкрикнул он, обращаясь к друзьям. — И устроим пир!..
Восторженные возгласы друзей Александра оглушили Аристотеля.
— И пригласим флейтисток!
Аристотелю пришлось ждать, когда юноши успокоятся.
— Я не прочь попировать с вами вместе, — сказал Александру Аристотель, когда, наконец, стало тихо. — Но я хотел бы поговорить с тобой без вина и без свидетелей.
Александр нахмурился. Оглядел приунывших друзей.
— Ладно, — ответил он Аристотелю. — Без вина и без свидетелей. Но потом, — глаза его зажглись весельем, — потом — вино и флейтистки!
Святилище нимф на Стримоне[44], окруженное тенистыми рощами, где безлюдные тропы приводили то к каменным скамьям, то к зеркальным запрудам, к древним, увитым плющом портикам, располагало к тихим беседам. И хотя это место было указано Аристотелю Филиппом, Аристотель вскоре сам полюбил Нимфе́йон и считал, что лучшего места для своей школы он не мог бы сыскать во всей Македонии, Дети, которые так скоро стали юношами, успокаивались и умолкали, когда Аристотель уводил их к священным запрудам и рощам. Ему самому казалось, что голос его звучит здесь иначе, чем обычно, наполняясь покоем, величием и торжественным светом.
Он поджидал Александра, сидя на скамье, нагретой за день солнцем. Слушал предвечернюю перекличку птиц в тенистых рощах, любовался неярким золотом спокойного заката, который отражался в зеркальном пруду, и думал о предстоящем разговоре.
Он услышал шаги Александра еще до того, как увидел его.
Александр торопился. И это обидело Аристотеля. Александр торопился не потому, что ему не терпелось увидеть своего учителя, а потому, что намеревался поскорее закончить с ним беседу и отправиться на пир к своим друзьям. Так Аристотель подумал, сам того не желая, и встретил Александра хмурясь, недовольно покашливая.
— Здравствуй, учитель, — сказал Александр. — Мне сказали, что отец не пожелал выслушать тебя… И я тороплюсь принести за него извинения, зная, как ты огорчился.
— Пустое, — ответил Аристотель. — Филипп был пьян и, кажется, не узнал меня…
— Да, он пирует с полудня. Теперь, когда все решено, он пирует…
— Что решено, Александр?
Александр сел рядом с Аристотелем на скамью, долго молчал, потом сказал, склонясь к плечу учителя:
— Я полюбил тебя за эти годы, Аристотель, и мысль о предстоящем расставании повергает меня в печаль. И еще меня мучает вопрос: все ли я постиг из того, чему ты учил меня? История Эллады и Персии, география, астрономия, этика, политика, поэзия, искусство мыслить, искусство спорить и высшая наука — философия были открыты мне тобой, Аристотель. Отцу я обязан жизнью, а тебе — сознательной жизнью.
— Благодарю, — кивнул Аристотель. — Благодарю. Отныне твоим учителем будет сама жизнь, Александр. Нужно только, чтобы душа твоя всегда оставалась мягкой, подобной теплому воску. Но разум твой должен быть твердым, как кристалл. Шлифуй его грани. Лишь многогранный и чистый кристалл способен отразить в себе весь свет мудрости. Ты сын монарха и по логике вещей — будущий монарх. Но и став им, Александр, занимайся искусством, наукой и в особенности философией, ибо…
— …все науки, — продолжил за Аристотеля Александр, — более необходимы в жизни, нежели философия, но лучше ее нет ни одной.
— Да, — сказал с улыбкой Аристотель и умолк, глядя на блестящий медный шарик, который держал на ладони.