Выбрать главу

Пульсация секунд, свет – ближе, ближе…

Но кто-то в белом требует: дыши!

И кто-то рядом молится: живи же!..

Крепки узлы. Тягуча пелена.

Невнятны голоса, размыты лица.

Отчетлив кот, глядящий из окна

вслед улетевшей нерожденной птице.

Чужая

Я больше не приду сюда —

ни в этот двор, ни в эти стены,

где постоянно переменны

удача, ветер и судьба,

где столько лет за кругом круг

меня вели чужие боги

и отжимали грубо соки

вращеньем будней-центрифуг,

где плющ крадется по крыльцу

и умирает у порога,

где дождь – холодный недотрога —

руки не даст, бьет по лицу,

где солнце медленно за шкаф

сползает, прячась в пыль вселенной,

и, улыбаясь лицемерно,

слепит врасплох, исподтишка,

где окна – тихая вода —

так глубоки, темны и немы…

Чужая жизнь, чужая тема.

Я больше не приду сюда.

Здравствуй…

Мы встретились. Паршивых две овцы. Два комика из пошлой оперетты —

напившиеся августа глупцы. Две рыбины из высохшего лета.

Настроим звук и наведем мосты. Заглавие останется в кавычках.

Mы будем говорить до темноты о чем угодно, только не о личном.

Изгибы улиц подчеркнет неон, и вечер будет плыть, шуметь и петься,

a твой невозмутимый баритон – взрывать мое смеющееся меццо…

Придут счета, дожди, осенний грипп. Hад линиями Наска древних инков

парить под солнцем будет пара рыб, считая друг у друга чешуинки.

Шершавым языком из рыбьих кож залижет время будние печали.

Но все же ты когда-нибудь уйдешь. А может, я, хвостом вильнув, отчалю.

И воздух станет сразу тяжелей, и кто-то, спотыкаясь о пороги,

где лУны абразивных фонарей шлифуют мокрых улиц водостоки,

пойдет по кнайпам, пО миру, в народ. Забьет крест-накрест зону циферблата,

отрежет дреды, чешую сорвет и забинтует тайные стигматы.

Он будет пить и осенять крестом веселую подвыпившую паству…

Но по сюжету это всё – потом.

Сейчас – вокзал, перрон, глаза и… "Здравствуй…"

Влад Васюхин. Рождественский репортаж

Член жюри второго Открытого чемпионата России по литературе

Рождественский репортаж

У новости будет вселенский охват:

«Смотрите, к Мессии пришли три волхва!

Явились с дарами персидские маги…»

На это не жалко минут и бумаги,

звенят голоса и сливаются в хор:

«Зовут их Гаспар, Балтазар, Мельхиор…

Смотрите, вот золото, ладан и смирна…

Цари поклонились и замерли смирно…»

Реклама. «Мы снова в эфире! И лучше

расскажет об этом Иосиф Обручник».

Опять комментатора вспыхнет cadenza —

под светом звезды и на крике младенца.

И слушает молча планета глухая,

как дышит вертеп Его, благоухая…

24 декабря 2012

«Я проходил заросшим садом…»

Я проходил заросшим садом

в деревне тихой и чужой,

где лето подбивало сальдо

и мялась осень за межой.

Среди отяжелевших яблонь

и гроздьями висящих слив

мне говорить хотелось ямбом —

был вдохновения прилив.

За мной следили из-за ставен,

где золотых шаров стена,

и та, кем был тот сад оставлен,

и тот, кем брошена она…

20 августа 2012

Разговор в семействе Винздоров

– Чьи это задницы? Чьи это хари?

– Ах, неужели? Снова принц Гарри!

– О, папарацци, наглые твари!

Тут компромата – целый гербарий.

– Это скандально! Это пикантно!

– Лучше бы мальчик учился бельканто…

– Гадкий наш Гарри! Снова в угаре…

– Всеми заброшен, как дети в Уганде…

– Вот бы его проучила Диана…

– Да, не икона! А кто без изъяна?

– Ты посмотри-ка, важный, как барин,

рыжая бестия! Сладкий наш Гарри…

– Ну, а на мой взгляд, олух он сельский,

принц называется, Гарри Уэльский!..

– Мы его любим! Души в нем не чаем!..

И не читайте таблоид за чаем!

24 августа 2012

Монолог официанта кафе «Флориан»

Александру Аверину

Быть официантом на Сан-Марко!

Смазливым, легким, без усов…

Пусть кто другой одет немарко,

а я белее парусов.

Мой черный чуб набриолинен,

шикарен смокинг, но не суть…

Важнее, что поднос с "Беллини",

как Конституцию несу!

И миллион голодных женщин,

с усталых глаз сгоняя хмарь,

меня запомнили не меньше,

чем баптистерий и алтарь.

15 августа 2012

«Толстуха маялась в метро…»

Ренате Литвиновой

Толстуха маялась в метро…

И вдруг – о, боже! – балерина.

Она – толстухи половина,

а грудь – о чем базар? – zero.

По лицам пронеслась волна,

хоть не курсантская казарма:

«Какие руки! А спина!..

Ах, эта шея! Бездна шарма!..»

Толстуха, прекратив жевать,

живот втянула, пряча пончик,