— Обязательно так и сделаем. Идем, Устёна?
Разговор этот не просто так шел, Устя как раз венец перед зеркалом поправила, ленту в косе перевязала, сарафан одернула, летник шелковый… не привыкла она к нарядам роскошным.
— Идем, Боренька. Куда мощи принесут?
— В палату Сердоликовую.
Глава 4
Ежели б не палата, Устя бы может сразу и не почуяла неладное.
Но… даже сейчас она туда с неохотой заглядывала, вспомнить страшно и жутко было, как в той, черной, жизни, кровь по пальцам ее стекала, как любимый человек на руках ее уходил…
Нет, не хотелось ей туда идти, а надобно. Как на грех, палата была одна из самых больших да удобно расположенных, часто ей государи пользовались, оттого и на отделку потратились. Бешеные деньги сердолик стоил, пока нашли, да довезли, да выложили все алым камнем…
Устя себе твердо положила, покамест Любава во дворце, Пронские здесь, Федор по коридорам ходит, волком смотрит — она от мужа никуда. На два шага — и обратно.
Пусть ругается, возмущается, пусть что хочет подумает, второй раз она его потерять не может! Самой легче с колокольни головой вниз!
С таким настроением Устя и в палату вошла.
А там ковчежец с мощами уж принесли, Макарий распоряжается, довольный…
— Государь, дозволишь открыть?
А у Устиньи голова кругом идет, и мутит ее, и плохо ей…
— Да, дозволяю.
И — ровно клинком в сердце.
Огонь полыхнул, тот самый, черный, страшный, полоснул, и Устя вдруг поняла отчетливо — нельзя!
Нельзя открывать!
А остановить как⁈ Когда слуги уж отошли на расстояние почтительное, и стража стоит, и Макарий руку тянет…
— Боря… помоги!
На глазах у всех присутствующих, царица оседать начала, и лицо у нее белое, ровно бумага… не сыграешь такое.
А Устя и не играла, перепугалась она до потери разума, за мужа перепугалась… Макарий невольно от мощей отвлекся, тоже к царице кинулся.
— Государыня!
Борис жену на руки подхватил, Устинья в рукав Макария вцепилась, глаза отчаянные.
— Владыка, умоляю!
Шепот такой получился, что обоих мужчин пробрало.
— Владыка… не трогайте… я объясню вам все… людей уберите!
Как тут отказать было?
— Вышли все вон! Государыне от толпы да духоты дурно стало! — распоряжаться Макарий умел. Так гаркнул, что всех из палаты вымело, ровно метлой. Правда, шепот прошел: «не иначе, непраздна?» но Устинья о том и не думала покамест. Ей важнее было, чтобы никто ковчег не открывал.
А Макарий на другое смотрел.
Не на ковчег, а на отчаянную зелень глаз царицы. В сером мареве словно хоровод из зеленых листьев кружился, вспыхивали искры, гасли, и было это красиво и страшно.
Ой, не просто так она… ведьма?
Но на крест святой Устинья и внимания не обратила, и на дверь смотрела куда как внимательнее. Наконец закрылись створки, Устинья себе расслабиться позволила.
— Боря, прости, напугалась я.
— Чего ты испугалась, сердце мое?
Не слыхивал ранее Макарий, чтобы государь говорил так с кем-то. Мягко, рассудительно, ласково… с Мариной не то было, нежности меж ними не сложилось, страсть только плотская, а с первой женой сам Борис еще не тем был. Не повзрослел, не успел тогда… а вот сейчас…
Как ему сказать, ежели и правда государыня — ведьма? Сердце ему разбить? За что караешь, Господи⁉
Но царица Макарию и слова сказать не дала.
— Прости, Владыка, а только плохо все очень. Не знаю, какую опасность мощи эти несут, но черным от ковчежца веет. Таким черным, что… смерть там. И я это чую.
— А я другое думаю, государыня. Ведаешь ли ты, что у тебя с глазами? И откуда у тебя чутье такое появилось?
Ой и неприятным был голос у Макария. Но Устинья и не подумала глаза отводить. Вместо этого подняла она руку, коснулась креста, который висел на груди Макария, и четким голосом произнесла.
— Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым…[8]
Молитва лилась уверенно и спокойно, и Макарий выдохнул. Не бывает так, чтобы ведьма молилась. И в церкви плохо им, и причастие они принять не могут, а государыня два дня назад в храме была, и все в порядке… а что тогда?
— Государыня?
— Не ведьма я, Владыка, когда ты этого боишься. Да только в глазах твоих не лучше ведьм я, получилось так, что среди очень дальних предков моих волхвы были. Давно, может, еще когда государь Сокол по земле ходил, а может, и того далее кто-то из волхвов старых с прапрабабкой моей сошелся, уж и кости их истлели, а наследство осталось. Не ведьма я, не волхва… потомок просто.