— А коли слышал, то и…
Дослушивать Велигнев и не стал уж. Выпрямился, посохом о дорогу пристукнул едва видимо, а в следующий миг и началось! Вроде и не такая уж зима на дворе, а ветер взвыл, ровно дикий зверь, ударил татей в грудь, опрокинул, метель поднялась, да такая — хлещет ветром, ровно розгой, по лицу, по глазам, рты снегом забивает… тут и сопротивляться не знаешь — как? Дед где?
Да кто ж его знает… стоит себе?
Велигнев и стоял, смотрел, как внутри кокона снежного двое сначала мечутся, выход ищут, потом смиряются, на землю опускаются, а там в них и дыхание жизни замирает. Минут тридцать стоял. Ворону уж сидеть на сосне надоело, спустился он на плечо к хозяину. Чего лапы-то морозить[14]?
Потом Велигнев посохом земли коснулся, ветер отозвал, как собаку цепную. Татей даже трогать не стал — зашагал себе. Да и чего об них руки марать, о собак ненадобных? Они о ком за свою жизнь побеспокоились? Подумали?
То-то и оно. Дрянь, а не люди, и жалеть их нечего, Велигнев лучше тех пожалеет, кто этой пакости на дороге попался, да защитить себя не смог. И пойдет себе потихоньку. Ему еще долго идти…
— Радость у нас, Боренька!
Борис на Любаву посмотрел без особой радости. Кому как, а ежели ей радость, может, и всей Россе гадость будет. Очень даже легко.
— Какая радость, Любава Никодимовна?
Не матушка, не государыня, вежливо все, не придерешься, а неприятно, вон, глаза как сверкнули.
— Ксюшенька наша непраздна, государь. Гладишь, к зиме Феденька и отцом станет!
Борис улыбнулся невольно, на Устинью покосился.
— Рад я за него, очень рад.
Сам Боря молчал покамест о счастье своем. И Устя попросила, и не уважал он тех, кто просто так языком о самом важном болтает.
Твое это!
Твое, и супруги твоей, и нечего тут языком мотать вдоль и поперек, не случилось бы дурного глаза, а то и чего похуже. Глазами-то много вреда не наделаешь, так тут способы и попроще есть, где подлить чего, где толкнуть кого… в палатах государевых и не такое случалось, он про то ведал.
— Боренька, прошу, разреши остаться, и Ксюшеньке во время беременности помочь, и ребеночка на руки принять! Первый внучок мой… потом поеду я в монастырь!
Это Борису уже куда как меньше понравилось, но спорить не стал он, рукой махнул.
— Дозволяю. И принять, и покрестить. Как раз и в монастырь поедешь, Любава Никодимовна.
Не забыл. И прощать ничего не собирался он, просто отложил ненадолго. Любава зубами скрипнула, а мед лить не перестала, как водится — пополам с ядом.
— Боренька, миленький, вы-то еще ребеночка не ждете? Может, Устеньке к сестре сходить, побеседовать с ней?
— Когда разрешит Федор Иванович, с удовольствием я с сестрой пообщаюсь, — Устинья молчать не стала.
— Вот и ладно. Повитуху прислать тебе?
— Может, Адаму сестрицу осмотреть? — Устинья вновь голос подала, — Доверяю я ему, человек он хороший, да и лекарь от бога.
Любаву аж перекосило.
— Да чтобы чужой мужчина, до моей невестки дотрагивался⁈ Безлепие творишь, Устинья!
— Государыня Устинья Алексеевна, — Борис такие мелочи спускать и не собирался. Ерунда, казалось бы?
Ошибаетесь, сначала кажется, а потом и мало не покажется. Раз спустят, два спустят, на третий заплакать захочется.
— Все одно — не дозволю! — Любава руки на груди скрестила. Тут Борис настаивать не стал, тут его власти нет, чужая жена Аксинья, пусть что хотят, то и творят с ней.
— Хорошо, Любава Никодимовна, будь по-твоему. Но ежели по вашей неразумности скинет Аксинья ребеночка — строго спрошу, — Борис кивнул, скипетр погладил. Да и отпустил мачеху кивком. Та ушла, довольная, всего она сегодня добилась, чего хотела. А что укусить не получилось, ну и такое бывает. Случается…
Устинья на мужа посмотрела, из-за трона вышла, на колени рядом с ним опустилась.
— Боренька, когда дозволишь, я б и правда к Аксинье сходила.
— Прикажешь, да и приведут ее к тебе.
— С Федором, с няньками — мамками, с прислугой верной Любаве… сразу ведь не выгонишь всех, да половину и не за что. И не разберешься так-то, в один миг. Мне бы с ней один на один поговорить, подумаю я, как это устроить, когда не против бы будешь?
И с этим Борис согласен был.
— Делай, Устёна, как пожелаешь, твоя сестра, тебе и решать.
— Кажется мне, Боренька, что плохо Аксинье. И у меня душа за нее болит.
— Она сама того хотела, сама Федьке радовалась.
— Глупенькая она. Маленькая еще…
— Ты не намного старше, Устёна.
14
скорость замерзания сильно зависит от температуры, ветра, подвижности, влажности — факторы разные, я беру по минималке, а так иногда человек может прожить до 6 часов, если сопротивляется и двигается, прим. авт.