В этот прекрасный город и приехал Поло, но приехал не счастливым, ищущим удовольствий гостем, не купцом-предпринимателем, гоняющимся за богатством, не гордым крестоносцем, а жалким военнопленным.
Еще издали он мог видеть, как прямо от моря взбегает вверх по горному склону город, как выгибается берег, если глянуть на запад, к Савоне. Он мог вдыхать долетавший с земли аромат цветущих деревьев и разнообразные запахи с набережных — запахи смолы, сухих водорослей и всякой всячины, которую выбрасывает на берег прибой. Он мог различить и узкие улицы, и густые черные тени на них, падавшие от высоких домов, и мелькающие яркие пятна у темных полукруглых подъездов — там шли, одетые в разноцветное платье, мужчины, женщины, дети. Но ничто не радовало Марко. Ему было стыдно. Его галера должна бы войти в гавань весело, сверкая на солнце лопастями весел, с развевающимися и плещущими по ветру флагами и длинными стягами, которые столь любили венецианцы. Он, приятель самых знатных вельмож, некогда правитель огромного города с сотнями тысяч населения, он, мессер Марко Поло венецианец, ныне был пленником генуэзцев — заклятых врагов Венеции. Чтобы еще больше унизить венецианца, победители нанесли ему последний удар — они тянули захваченную галеру к берегу «кормой вперед и со спущенными флагами».
Судно медленно двигалось мимо Старого мола — волнореза, который для защиты своего огромного флота генуэзцы строили уже в ту пору.
Тому, кто привык к тишине венецианских каналов с их проворными, легкими гондолами, набережные Генуи казались чересчур шумными и людными. Вереницы тяжелых телег принимали грузы с кораблей и с грохотом катили по грубым каменьям мостовой. Кругом раздавались крики грузчиков и матросов, бродячих торговцев и нищих, и то тут, то там, в надежде наткнуться на съедобное, рылись в пыли тощие куры.
От берега моря зигзагами поднимались вверх узкие улицы. Немало из них представляли собой крутые каменные лестницы и так петляли и изгибались, что сторонний человек, в особенности не знакомый со странным диалектом этих свирепых генуэзцев, быстро сбивался с дороги. Дома здесь были высокие, в восемь и девять этажей, улица напоминала собой как бы каньон, куда редко заглядывало солнце. Поперек улиц всюду были протянуты шесты и веревки, на них сушилось разноцветное белье. Издали, с палубы корабля, город зачаровывал своей красотою, вблизи же его дома и узенькие улочки казались безобразными: генуэзцы будто хотели загородиться от небесного света и изгнать его из своих жилищ и церквей. В синее небо, словно зловещие пальцы, вонзались башни множества дворцов-крепостей знатнейших горожан. Хотя закон 1143, а затем 1196 года строить башни выше восьмидесяти футов строго воспрещал, тем не менее они подавляли все окружающее, а некоторые с успехом соперничали даже с кафедральным собором.
Марко испытывал, должно быть, горчайшее унижение, когда ему указали его будущую тюрьму. Столь богатому и знатному пленнику, как Марко, сидеть в одной темнице с простыми венецианскими матросами и воинами не подобало. Его провели в подвальное помещение палаццо дель Капитано дель Пополо (ныне палаццо ди Сан-Джорджо) — именно это здание было построено из камня венецианского дворца, который некогда горделиво высился в Константинополе. Оно было выстроено в 1270 году монахом-цистерцианцем[97] Оливьери и находилось недалеко от пристани; в этой великолепной, увенчанной высокими зубцами квадратной громаде из красного камня и кирпича, с полукруглыми окнами и открытой аркадой было что-то причудливое, идущее от венецианской готики — может быть, на здание накладывал отпечаток материал — камни дворца Пантократора. Здание было видно отовсюду, оно стояло как огромный, неистребимый трофей генуэзцев, вырванный ими у Венеции и кознями и силой оружия. Когда Марко входил под высокие полукруглые порталы палаццо, каменные львы, некогда принадлежавшие Венеции, сардонически скалили зубы; между львиными головами висел обрывок портовой цепи города Пизы — эту цепь здесь повесили в память победы Генуи над Пизой в 1290 году, победы, означавшей конец морского могущества Пизы.
В тюрьме мессер Марко оказался не один. Тут было множество людей, взятых в плен, как и он, в стычках и сражениях. Кроме венецианцев, здесь томилось немало пизанцев, жителей Ливорно и других городов, осмелившихся бросить вызов владычеству Генуи на средиземноморских берегах. Хотя тюрьма, где сидел Марко, была уже битком набита, он видел, как мимо палаццо почти ежедневно куда-то шли и шли новые вереницы скованных за ноги пленников. Частенько дверь темницы открывалась, чтобы пропустить еще одного невольного гостя Великолепной. Поначалу заключенные понимали друг друга с большим трудом, так как в каждом городе и в каждой области был свой говор. Данте, Петрарка и Боккаччо своими кристально чистыми стихами и прозой еще не утвердили классический «итальянский» язык, и пленники, происходя из городов, часто разделенных расстоянием всего в несколько миль, смотрели друг на друга как на иностранцев. Их объединяло только общее несчастье, плохая еда, вши и блохи, теснота и тоска по дому и по свободе.
97
Монах-цистерцианец — член католического ордена цистерцианцев, выделившегося в 1098 году из бенедиктинского ордена. —