Войдя в монастырь Сант-Анджело ди Конторта, он поспешно зашагал по двору. Заметив его, смазливая, но вульгарная маленькая монахиня послала ему воздушный поцелуй и сказала:
– Я немедленно приведу ее, carissimo[151]. А что я получу взамен?
Бруно зарделся и опустил глаза, глядя себе под ноги, пока эхо ее легких шагов не замерло вдали.
Он принялся расхаживать по двору, ощущая устремленные на него взгляды и испытывая легкое смущение от хихиканья и вздохов, доносившихся из‑за задернутых занавесей в кельях у него над головой. Непрестанное же бормотание попугаев раздражало его.
Наконец появилась Джентилия с кружевным вязаньем в руках. Она увлекла его в дальний угол двора, где никто не мог увидеть их, и обвила руками за шею. Объятия получились слишком жаркими, и спустя некоторое время он убрал ее руки со своих ягодиц, которые она страстно мяла пальцами, и отстранился, чтобы взглянуть на нее. Она вытянула шею, подставляя губы для поцелуя, но Бруно лишь отпрянул в сторону. Прошло всего несколько часов с тех пор, как Сосия касалась его невесомыми поцелуями, и мысль о том, чтобы стереть ее отпечаток губами младшей сестры, была ему неприятна.
Джентилия, словно впавшая в транс, очнулась и пришла в себя. Кажется, она вдруг осознала, что их свидание в столь укромном уголке выглядит неприлично, и повела Бруно на залитую солнечными лучами сторону клуатра. На мгновение она склонилась над своим рукоделием, воткнула иглу и подняла глаза на брата, тут же позабыв о кружевах.
Бруно поведал ей о своей безотрадной прогулке по рынку сегодня утром. Рассказывая, он окинул ее внимательным взором. «Почему Джентилия вечно носит то, что ей совсем не идет?» – подумал он. И почему ее кожа выглядит синюшной и шершавой, влажной и горячей, так что он не мог заставить себя дотронуться до нее, несмотря на всю свою любовь к сестре? У Сосии же, invece[152], губы выглядели полными и сочными, кожа на руках была мягкой и нежной, и даже ногти на ногах отливали соблазнительным блеском. Говорят, что у Катерины ди Колонья кожа светится приглушенным сиянием, словно внутри нее горит нежная лампа. А маленькая жена Венделина цветом лица похожа на спелый персик…
Эти мысли отвлекли его, и тут Джентилия схватила его за руку и сжала его пальцы. Запрокинув голову и глядя на него снизу вверх, она сказала:
– Я слышала, что Венеция разлюбила печатников.
– Нас ненавидят далеко не все! Мы навлекли на себя гнев одного полоумного священника из Мурано тем, что напечатали кое-какие языческие манускрипты. И теперь он пытается всеми возможными способами настроить против нас толпу.
– Ты говоришь «мы». Ты действительно настолько замешан в этом деле, Бруно?
– Да. Я стал его частью. И, что бы кто ни говорил, я по-прежнему уверен, что мы должны опубликовать поэмы Катулла и его друзей.
– Катулла?
– Это римский поэт; он пишет о любви и… и физическом влечении.
– Я могу прочесть его? Бруно, принеси мне его стихи, пожалуйста.
Он резко отмахнулся от нее.
– Этому не бывать! Для монахини это совершенно неподходящее чтиво!
Джентилия с любопытством взглянула на него.
– Ты, кажется, не столько испуган, сколько рассержен, Бруно? Быть может, тебе стоит наложить проклятие на того священника.
– О чем ты говоришь, Джентилия?
– Пойди к ведьме, и пусть она наложит на него чары.
– Ты нездорова? Быть может, позвать кого-нибудь, сестру например?
– Разъедающее заклятие, чтобы оно пожрало его изнутри.
– Джентилия!
– И, раз уж мы об этом заговорили, пусть оно пожрет и ту, что ест живьем тебя.
Бруно попятился, не сводя глаз с сестры. А та принялась с силой втыкать иголку в свое кружево, приговаривая:
– Пожрет! Пожрет! Пожрет! – Ткань быстро пропиталась кровью, и Джентилия отшвырнула ее от себя и протянула Бруно окровавленный палец, как делала всегда, когда они еще были детьми.
– Забери у меня боль, – высоким детским голоском приказала она.
Светловолосая тощая монахиня с острыми чертами лица подбежала к ним и обняла Джентилию за плечи.
– Она слишком много работала в последнее время, – сказала она Бруно и поспешно увела его сестру прочь.
Глава восьмая
…Что же, что ж я натворила! Как ужасно ныне казнюсь!
Теперь мы крепко держимся друг за друга не только из любви, но и от страха. Этот священник из Мурано распял бы моего мужа, если бы мог. Пошли слухи, что он нанял разбойников, дабы те запугали печатников и книготорговцев. Но пока что эти угрозы остаются невидимыми, и нам не с чем идти к стражникам жаловаться. Мы знаем, что не можем ничего сделать.