После судебного заседания тюремщики бросили Сосию в Liona. Откуда-то стало известно, что ее посадили в одну из камер у самой береговой линии, которую можно увидеть с riva. Несмотря на сильный холод, целые толпы людей собирались посмотреть на ведьму, ожидая своей очереди, чтобы заглянуть через решетку. В окно ей швыряли гнилые овощи, завернутые в листы бумаги с написанными на них проклятиями. Тыквы, ударяясь о прутья решетки, взрывались, словно угли в костре.
Она подбирала эти подношения и поедала их вместе с бумагой. Стражники не верили, что она выживет после назначенного ей наказания, и потому перестали приносить ей еду. Запах в ее камере стоял ужасающий, куда хуже вони, доносившейся из помещений, в которых содержались другие пленники. Создавалось впечатление, будто вынесенный ей приговор уже приведен в исполнение и ее тело начало гнить, а в камере теперь обитал воплотившийся в нее злой дух, поджидая удобного момента, чтобы отомстить.
Публичная казнь ее должна была состояться в пятницу перед Рождеством. Сосия взглянула на стену, на которую падала ее смутная тень, – света в камеру проникало немного. Сейчас она в последний раз видела себя без клейма, хотя и не верила, что умрет. Глядя на шустрых блох, копошившихся в соломе при лунном свете, она не верила, что не увидит их вновь.
Навестить ее пришел Рабино, спрятав в рукаве целебные травы. Не сказав ни слова, она отвернулась от него. Он спрятал под одеждой и Тору, которую начал читать вслух, надеясь утешить ее. Подобно стражникам, он был уверен, что она не выдержит пыток, которые ее ожидали. Да и болезнь ее оказалась слишком уж запущенной. Он один знал о легком шуме в ее сердце, который мог стать смертельно опасным in extremis[210]. Шок клеймения, ужасный даже для зрителей, почти наверняка окажется чрезмерным для ослабевшей жертвы. Он лишь надеялся, что после порки, которая будет сопровождать ее на всем пути до Санта-Кроче и обратно, Сосия потеряет сознание и окажется настолько близко к последней черте, что даже запах собственной горелой плоти не заставит ее очнуться. Поэтому каждый вечер он читал ей из Торы отрывки о мученической смерти и страданиях евреев, пытаясь относиться к Сосии, как к истинной представительнице своего народа. Он уже представлял себе, как будет приходить на ее могилу на еврейском кладбище в Лидо, а следующей весной непременно принесет ей маленький букетик цветов.
Но, когда он явился к ней, еще живая Сосия плюнула в него. Она не разделяла его робкие фантазии.
Она ничего не сказала ему, но, когда он уходил, пробормотала, глядя ему вслед:
– Я сожалею только о том, что, среди прочего, меня обвинили в преступлениях, которые я еще не успела совершить. Кстати, убери это дурацкое выражение вины со своего лица. Вы ни в чем не виноваты, господин доктор, prodati muda za bubrege.
– Что это значит?
– Мои родители продали тебе яички вместо почек.
Он не обернулся. Рабино вовсе не желал ей столь страшной смерти, но не мог подавить и возмущения, которое захлестывало его при мысли о том, какой позор она навлекла на себя и, следовательно, на него тоже. Ему было стыдно за свой эгоизм, но поделать с собой он ничего не мог – подленькие мыслишки так и крутились в голове. Он станет вдовцом, к которому не захочет прикоснуться ни одна женщина, а ему самому уже до конца жизни не набраться уверенности, чтобы сделать первый шаг кому-нибудь навстречу. Он, даже больше, чем Малипьеро, единственный изо всех мужчин Сосии будет нести ее грехи на себе. И в могилу он сойдет, так и не узнав настоящей нежности. Но Рабино резко напомнил себе: «Я заслуживаю этого, потому что был одним из ее насильников».
Он беспокоился, что Сосия усугубит свои грехи, предприняв попытку свести счеты с жизнью, но теперь понял, что она будет бороться до конца. Она не собиралась умирать тихо и незаметно. Она уже ненавидела смерть, и из этой жизни уйдет, царапаясь и кусаясь. А он, Рабино, относился к ней так, словно она уже умерла, обретя возобновленную невинность.
«Смилуйся над нею, Господь, – молился он, – забери ее у нас как можно скорее и чище».
А за стенами камеры ревела и бесновалась толпа.
– Послушай их, – бросила Сосия в удаляющуюся спину Рабино. – Такое впечатление, что они все имели меня.
Он вдруг обернулся к ней, преисполнившись внезапной горечи.
– Да, это справедливо в отношении многих, но их ты не найдешь среди тех людей, что завывают снаружи, как дикие звери. Они тоже бросили тебя. Где они сейчас, те мужчины, которые говорили, что любят тебя? Где благородные вельможи? Где все остальные? – Слова его еще висели в воздухе, а он уже устыдился их. – Я прошу прощения, Сосия. Сейчас ты не заслуживаешь того, чтобы выслушивать от меня грубости.