А она не стала есть угощение, которое он приобрел для нее по безумной цене. Отыскав в шкафу черствую булку, Сосия выскребла мякиш, расхаживая по комнате, словно тигрица в клетке, и распахивая окна, чтобы все соседи заметили ее присутствие.
– Я задыхаюсь, – заявила она. – Здесь слишком жарко.
Он полагал, что должен опасаться в первую очередь смущения, которое вызовет необходимость воспользоваться ночным горшком и кувшином с водой, а также утреннего несвежего дыхания и чересчур явного отсутствия у него свежего белья. Но все это оказалось сущей ерундой. Его подстерегала куда более серьезная опасность – Сосия отказалась заниматься с ним любовью.
– Я неважно себя чувствую. У меня такое ощущение, будто ты силой вынудил меня прийти сюда. Я не понимаю, что за игру ты затеял, Бруно, и что ты пытаешься доказать.
А потом она соблазнительно поцеловала его влажным поцелуем, но, когда он жадно потянулся к ней, резко бросила:
– Опять ты думаешь только о себе!
Он возразил:
– Когда ты целуешь меня вот так, мое тело, бедная примитивная конструкция, думает только об этом. – И он погладил ее по бедру.
– Ты настолько расстроил меня своими нелепыми требованиями, что я просто не могу думать о тебе в этом смысле.
«Значит, вот как это бывает у тебя с Рабино?» – отчаянно хотел спросить он и боялся.
Он страдал и изводил себя втихомолку. «Она готова потратить все силы, лишь бы не дать мне того, чего я хочу, вместо того чтобы расстаться с малой толикой, дабы даровать мне капельку счастья. Почему так происходит? Это же нецелесообразно. Только из‑за того, что несколькими ласковыми словами она способна подвигнуть меня на то, чтобы сделать ее счастливой и доставить ей удовольствие? Быть может, в глубине души она все-таки глупа?»
– Не толкайся, – заявила Сосия, когда они устроились рядышком на тюфяке.
Он лежал рядом с ней в дозволенном положении, его напряженное тело находилось в каком-то дюйме от нее, но они не касались друг друга.
А теперь она улыбалась ему, пристально глядя на него, озаренного пламенем свечи.
– Мне придется уйти очень рано утром, – провозгласила она, вглядываясь в его лицо. – У нас не будет времени заняться любовью.
– Ты имеешь в виду, что уйдешь, когда пробьет mattutino?[93] – Предутренний колокол отбивал время, в которое он обычно просыпался с первой мыслью о ней.
– Нет, позже, после maragona[94].
Эти два колокола, отбивавшие час до рассвета и восход солнца, отмечали время предутренних любовных ласк в Венеции.
«Часом позже, – подумал Бруно. – Но мы могли бы проснуться после mattutino, чтобы заняться любовью или хотя бы просто поговорить еще целый час. Или даже больше, поскольку в отсутствие Венделина нет смысла приходить в stamperia так рано. По правде говоря, мы просто ждем его возвращения и ведем себя так, словно ничуть не волнуемся за свое будущее… Но нет. Она не хочет этого, я же вижу. Она намерена сделать так, чтобы я более никогда не потребовал от нее ничего подобного. Да, я и впрямь хорошо усвоил урок. Больше я никогда не попрошу у нее такой ночи, как эта».
– Я хочу спать, – сообщила ему Сосия и поцеловала его так, как никогда не делала раньше – целомудренно, в щеку.
Он поперхнулся слезами. Ее поцелуй обжег его, как огнем. Она оставляла его, погружаясь в сон, точно так же, как оставляла, возвращаясь к Рабино. И сейчас подобное поведение казалось ему еще более оскорбительным и унизительным. Оно продемонстрировало ему, что она способна с легкостью забыть о нем, пусть даже он оставался совсем рядом, возбужденный и уязвленный. Она забылась тяжелым сном, то и дело постанывая и вскрикивая. Дважды, когда он стоял у окна, глядя на залитый лунным светом канал, она выкрикивала что-то гневное на родном языке. А он смотрел на блики на воде, пока у него не замерзли ноги.
Утром, когда он, скорчившись и так и не сомкнув глаз, лежал рядом с нею, она пробудилась и потерлась носом о его щеку. Он спросил со страхом и надеждой:
– Ты не хочешь заняться любовью сейчас, Сосия?
Она ответила:
– Нет. Рано утром я ощутила какие-то позывы, но они быстро прошли.
– Значит, ты снова любишь меня?
Молчание.
– Так что же изменилось?
– Десять часов, полагаю[95].
Он отшатнулся.
94
Колокол на звоннице собора Св. Марка, отбивавший начало и конец рабочего дня. Название его происходит от итальянского