Его засечки, невесомые, но сильные, придают этакий вид квадратности даже округлым буквам. Нижняя часть выглядит пухлой, а верхние и нижние выносные элементы необычайно длинные. Начертанная им «е» имеет наклонную среднюю линию. Осевая часть буквы «d» у Жансона удлиненная, а ножка «q», напротив, короче и толще нашей… Изменения, как Вы сами можете судить, крайне незначительные, но самое ужасное заключается в том, что они поразительным образом улучшают восприятие букв! Точку над «i» он слегка смещает вправо, тогда как наши стоят строго по центру, но его написание отчего-то кажется единственно правильным! Как это может быть?
Гарнитура шрифта Жансона настолько красива, что привлекает внимание сама по себе, и люди восторгаются не столько содержанием его книг, сколько очарованием его букв…
И при этом они – я имею в виду те классы в Венеции, что покупают книги, – не видят самого главного. Печатные книги намного лучше рукописных, потому что даже самый аккуратный писец вмешивается в содержание. Он создает некоего посредника между писателем и читателем. Мы с Иоганном в первую очередь пытались вернуться к классической модели, создав рисунок шрифта, лишенный излишеств и преувеличений писцов, особенно итальянских, почерк которых слишком уж вычурный и цветистый. И пусть великий Фелис Феличиано принадлежит к числу моих друзей, я все равно считаю, что даже его работе недостает дисциплины, что может быть следствием его неустроенной и невоздержанной личной жизни, – насколько я понимаю, у него роман с замужней женщиной из Далмации, – каковая оказывает разрушительное воздействие на его работу. Я, разумеется, расхваливаю всем и каждому прелести семейной жизни, но Фелис – не из тех, кто способен любить одну женщину.
(Вы только посмотрите на меня! Придаю значение сплетням, как настоящий венецианец!)
Хотя все о нем только и говорят, личность Жансона по-прежнему остается тайной за семью печатями. Он представляется мне бледной серой тенью человека, начисто лишенного каких-либо личных черт, о которых стоило бы упомянуть. Фактически он превратился в невидимку, преследующего меня. Он похож на соединительную ткань между органами, которая сама по себе не имеет права на существование. Он никогда не пишет собственных предисловий, предпочитая поручать эту работу редактору. Я вынужден признать, что его выходные сведения куда скромнее наших: он слишком самоуверен, чтобы расхваливать содержание собственных книг.
Но его деловыми качествами нельзя не восхищаться. Он всегда точно знает, сколько экземпляров той или иной книги следует напечатать. Он не нуждается в переизданиях, его тиражи больше наших, тем не менее его magazzino[121] никогда не забиты нераспроданной продукцией…
Я неизменно мягок по отношению к нашим покупателям и всегда готов пойти им навстречу. Я веду себя с ними сентиментально, поскольку они покупают результаты нашего труда, что мне представляется своего рода любовью. Некоторые из них не могут позволить себе выплатить всю сумму сразу. Поэтому я разрешаю им платить в рассрочку, тремя платежами. А вот Жансон, напротив, никогда и никому не предоставляет кредита; у него совершенно нет сердца. Можете себе представить, какое действие это оказывает на венецианцев? Да! Они влезают в долги, только чтобы купить книги Жансона!
Быть может, радость, которую доставляет мне супруга, стоит мне некоторых потерь в stamperia. Я испытываю чувство вины (за то, что иногда встаю поздно или спешу домой к ней по вечерам), когда смотрю на то, как наша грубая краска оставляет накипь на печатных формах, заставляя их задыхаться. Высыхая, она становится тусклой, размазанной и неприятной для глаза. Мы не можем позволить себе кипятить льняную олифу так долго, как это делает Жансон, а когда нагреваем лак в формовочной краске, то он подгорает и обретает багряный оттенок, теряя свою первоначальную яркость и сочность. Если же мы пытаемся сэкономить на дорогой формовочной краске, уменьшая ее концентрацию, она становится нестерпимо бледной.
Должен заметить, что Жансон использует черную краску, обладающую таким блеском и глянцем, какого я не смог добиться ни разу за три года работы: она похожа на бархат, густая и страстная. И столь роскошный состав он наносит на бумагу, отличающуюся безупречно элегантной текстурой и оттенком, причем настолько однородную по качеству, что мне хочется плакать. У него никогда не случается клякс! Нет, разумеется, они неизбежно должны быть, но он настолько тщеславен, что не выпускает такие листы за пределы своей stamperia. Я представляю, как по вечерам он тщательно рассматривает каждый фолиант, в клочья разрывая листы, на которых обнаруживается хоть малейший изъян, а я в это время нежусь в объятиях Люссиеты, начисто позабыв о работе.